Чтение онлайн

Поначалу — в течение первого столетия или около того (я просто передаю его впечатления), он продолжал бесцельно переживать прошлое. И часто приговаривал, лежа в темноте: «Эх, если б я только заглянул к Пэришу сразу, когда задул сильный ветер. Я же и сам хотел это сделать. Когда сорвались только первые черепицы, все можно было легко поправить. Тогда миссис Пэриш даже не простудилась бы. Как и я сам. Тогда у меня бы осталась еще неделя». А потом он забыл, зачем ему была нужна эта неделя. Теперь его беспокоили только собственные труды в больнице. Он стал

планировать их: прикидывал, сколько времени уйдет на то, чтобы укрепить эту доску, перевесить ту дверь, починить ножку того стола. Наверно, он сделался и в самом деле полезным, хотя об этом ему никто не говорил. Но конечно, держали там нашего маленького человека по иной причине. Должно быть, ожидали, когда ему сделается «легче» — по каким-то загадочным медицинским стандартам.

В любом случае жизнь не приносила бедному Нигглу удовольствия, точнее, того, в чем он сам привык находить радость. Ничего веселого здесь не было. Но трудно отрицать: он начал чувствовать, скажем, удовлетворение — скорее хлеб, чем джем. Он мог взяться за работу прямо со звонком и отложить ее в сторону, едва услыхав отбой, — чтобы снова приняться за дело, когда настанет время. Теперь за день Ниггл успевал сделать многое и всегда аккуратно заканчивал небольшие работы. Личного времени у него не было — за исключением проводимого в спальне, — и все же он стал его хозяином; Ниггл начал понимать, что с ним — с этим временем — следует делать. Спешки не было, он успокоился и научился отдыхать по-настоящему в свободное время.

А потом вдруг ему изменили весь распорядок: находиться в постели более не позволяли, освободили от плотницкого дела и велели просто копать — день за днем. Он не возражал. И даже не стал рыться в памяти, отыскивая почти позабытые проклятия.

Он копал до тех пор, пока спина не стала надламываться… наконец он сбил себе руки и понял, что уже не поднимет лопату. Никто не подумал поблагодарить его. Только доктор зашел, чтобы поглядеть на Ниггла.

— Все, — сказал он. — Теперь полный отдых — во тьме.

Ниггл отдыхал лежа в темноте; он ничего не чувствовал и не думал, даже не мог понять, сколько лежит — час или многие годы. И тут он услыхал Голоса — но не те, которые слышал до этого. Шел медицинский консилиум или же заседание бюро расследований. Все происходило где-то рядом в соседней комнате — при открытых дверях, наверно, — но света он не видел.

— А теперь дело Ниггла, — сказал Голос, куда более строгий, чем докторский.

— И что же с ним случилось? — проговорил Второй Голос, который, пожалуй, можно было назвать кротким, только мягким он не был: в нем слышалась власть, но в то же время печаль и надежда. — Что же случилось с Нигглом? Сердце у него было на месте.

— Да, но работало не совсем хорошо, — произнес Первый Голос. — И голова тоже — он ею почти и не пользовался. Сколько же времени потратил даром и даже себя не потешил. Он так и не приготовился к Путешествию. Жил как вполне обеспеченный человек, но сюда явился совсем разоренным, пришлось даже поместить

его в крыло для бедняков. Скверный случай, боюсь ему придется побыть здесь подольше.

— Безусловно, — согласился Первый Голос, — но тщательную проверку выдержат немногие доказательства.

— Итак, — продолжил Второй Голос. — Он был художником по природе своей. Конечно, не из одаренных, однако листья, нарисованные Нигглом, имеют определенное очарование. Он потратил много труда на листья — просто так, ради них самих, и при этом никогда не считал, что это делает его сколько-нибудь значительной фигурой. В Записях не упомянуто, чтобы он даже в собственных мыслях пренебрегал требованиями закона по этой причине.

— И все-таки он не выполнил слишком многого, — продолжил Первый Голос.

— Процент невелик, выбирал, что полегче, и еще называл Помехами. В Записях это слово встречается повсюду, вместе с изрядным количеством жалоб и дурацких проклятий.

— Верно; но, конечно же, ему, бедному маленькому человечку, все это казалось помехой. И еще вот что: в отличие от многих, он никогда не рассчитывал на компенсацию. Возьмем дело Пэриша — он поступил позднее. Пэриш приходился Нигглу соседом, но ни разу не пошевелил ради него пальцем, даже благодарил нечасто. Но в Записях не говорится о том, что Ниггл рассчитывал на благодарность Пэриша, похоже, ему это и в голову не приходило.

— Да, это говорит в его пользу, — отвечал Первый Голос, — но не слишком. Скорее всего обнаружится, что Ниггл обычно просто забывал обо всем, что делал для Пэриша.

— Но вот в последнем отчете, — проговорил Второй Голос, — числится эта поездка на велосипеде в дождь и ветер. Я бы подчеркнул последнее обстоятельство, поскольку вижу в этом поступке истинное самопожертвование: ведь Ниггл догадывался, что уже не получит возможности дописать картину… кроме того, он отдавал себе отчет в том, что Пэриш проявил чрезмерную мнительность.

— Полагаю, что ты сгущаешь краски, — проговорил Первый Голос. — Но последнее слово за тобой. Это твоя обязанность трактовать факты самым выгодным для них образом. Иногда это соответствует истине. Что же ты предлагаешь?

Нигглу казалось, что он не слышал ничего благодатнее этого голоса. В двух словах — «мягкое исправление» — слышались богатые дары, приглашение на царский пир. Его словно похвалили при людях, причем все — и он сам в том числе — знали, что хвала не заслужена. Стыд свой Ниггл укрыл под грубым одеялом.

Наступило молчание. Потом совсем рядом Первый Голос обратился к Нигглу:

— Ты слышал?

— Да, — отвечал Ниггл.

А что с Пэришем? — спросил Ниггл. — Мне хотелось бы встретиться с ним. Надеюсь, теперь он не очень болен? А ногу его можно вылечить? Она все время так досаждала ему. И, пожалуйста, не беспокойтесь о наших взаимоотношениях. Он был очень хорошим соседом и продавал мне по дешевке великолепную картошку, что сохранило мне целую кучу времени.

— В самом деле? — спросил Первый Голос. — Рад это слышать.