Липяги
Шрифт:
— До чего ж надоели эти бесконечные разговоры о запущенности деревни! — сказал секретарь промышленного парткома, обращаясь к своему сельскому коллеге, сидевшему рядом. — Не понимаю одного: при чем тут мы? Зачем промышленников-то позвали?
— Не знаю… — лениво отозвался тот и, прежде чем зевнуть, закрыл рот ладонью.
Ему казалось, что зевок его никем не был замечен.
Однако Лузянин заметил. Он взглянул на наручные часы и проговорил удивленно:
— О-о, первый час, товарищи! Пора заканчивать… — Лузянин отставил от себя настольную лампу,
У Лузянина было тяжелое фронтовое ранение. Вот уже двадцать лет он ходит с осколком немецкой мины в позвоночнике. Врачи разрешали ему работать только три-четыре часа в сутки. Остальное время суток он должен был проводить в постели.
Но Лузянин мало слушался советов врачей. Всю эту неделю он мотался по колхозам района, трясясь в машине по бездорожью, ночуя где попало. А теперь вот восемь часов кряду сидит, советуясь с активом управления, что делать, чтобы поднять отстающие хозяйства.
— Ну что ж, товарищи, — заговорил наконец Лузянин, надевая очки. — Как вы думаете, что я должен сказать вам на прощание: похвалить или поругать?
— Было время — хвалили! — не без иронии обронил секретарь промышленного парткома.
— Вас и теперь можно похвалить. А вот коллег ваших, аграриев… — Лузянин заулыбался. — С них я бы снял штаны да все лыком, лыком по этому самому месту… — И, погасив улыбку, продолжал уже серьезно: — С колхозами у вас плохо. До каких же пор будем терпеть это? Какой уж год топчемся на месте. Я побывал почти в каждом отстающем хозяйстве вашего района. И у меня сложилось мнение, что вся беда наша в низком уровне руководства.
— Надо совхозы создавать! — перебил Лузянина председатель сельскохозяйственного райисполкома.
Лузянин поверх очков глянул на Василия Кузьмича.
— Совхозы — это не выход, — возразил Лузянин. — Государство не может взвалить на свои плечи всю эту ношу — с долгами, разоренными фермами, с полями, не удобряемыми десятилетиями… Где уж очень тяжело, там, возможно, придется пойти на создание совхозов. Но это только там, где уж очень плохо дело! Одно-два хозяйства на район. Не более. Зачем создавать совхозы, когда у вас немало и таких колхозов, где при уме-разуме за два-три года можно дело поправить. Согласны, что это так?
— Согласны.
— Раз согласны, то давайте вместе подумаем о том, кого и кем можно заменить? Для этого и собрал вас. Все мы с вами в ответе за деревню. Верно ведь?
— Верно!
Это очень хорошо, что вы понимаете. Тогда мне проще. Так вот, товарищи: кто из вас хочет пойти на низовую работу в село?
Лузянин поверх очков оглядел собравшихся.
Все притихли. Никто не пошевелился, никто не обронил шуточки-прибауточки.
Люди сидели
Дня через три после этого разговора и пополз по Липягам слушок. «Председателя меняют нашего! — судачили бабы. — Большой начальник к нам приедет на место Чеколдеева. И не нашенский, не скопинский, а из самой Рязани…»
Фамилию начальника бабы не знали, потому о нем шли разные толки и кривотолки. Одни говорили, что будущий наш председатель фартовый мужик, умница; другие, ссылаясь на опыт прошлых лет, уверяли, что в Липяги толкового не пошлют. «Ни дать ни взять опять какой-нибудь заврался, как Ларионов. Его раз по шапке да к нам, в ссылку, значит».
Однако вскоре все само разъяснилось.
Однажды вечером, вскоре после того как пошли такие слухи, проехала вдоль Липягов машина. Проехала, значит, прокатилась — и прямым ходом к Липяговке, на Хворостянскую дорогу.
Раскатилась — ан моста-то на Липяговке нет!
Время было не позднее — ребята еще на улице играли. Видят, «Волга» к речке прошмыгнула. Они айда за ней. Чужая, видать, не из ближних сел. Все соседские шоферы знают, что мост через Липяговку еще в войну завалился. В объезд, через Буквище, шпарить надо! А этот — чудак! Из города небось…
Ребята подбежали к машине, смотрят: «Волга» уперлась передними колесами в наброшенные поперек дороги бревна и встала.
Тотчас же открылась дверца, и из машины вышел грузный пожилой мужчина в дорогом пальто и начищенных сапогах.
— Эй вы, герои! А ну, идите сюда поближе, — заговорил он. — Что же это у вас непорядок: моста-то нет?
Один из ребят, подросток лет четырнадцати — в серых валенках с галошами, широкоскулый, курносый, — потоптался на месте, ответил без видимой охоты:
— «Гиблострой» тут.
— Что? Что? — мужчина рассмеялся.
Подросток осмелел.
— «Гиблострой»! — повторил он увереннее. — Понимаете, где-то там, в Братске, есть Гидрострой. Ну, а у нас, в Липягах, «гиблострой».
— Понятно. Молодец. Тебя как звать-то?
— Меня?
— Да.
— Димка Карташов. Я тут, рядом живу. А вас звать как?
— В твои годы, — отозвался приезжий, — звали Николкой Лузяниным.
— Вы откуда будете — со Скопина али с Рязани?
— Теперь вроде бы из Липягов.
Димка шмыгнул носом.
— Ври уж! Наши все знают, что моста тут нет.
— И давно так, без моста живете?
— Да с войны.
— Так-так… — Лузянин покачал головой.
Видя, что разговор затягивается, из машины вышел еще один пассажир. Молодой, в черном плаще и защитного цвета картузе, он, не теряя времени, начал расспрашивать ребят, где объезд. Те, перебивая друг друга, принялись объяснять.
— Поедемте, Николай Семенович. А то дотемна не успеем.
— А мы, может, так сделаем, — предложил Лузянин, — машину отправим в объезд, а сами переберемся через речку и пройдемся до Хворостянки пешком. А, как? Где тут, ребята, можно перейти?