Чтение онлайн

«В январском номере «Сакухин» опубликован рассказ Кадзии «Случка», о котором от разных людей я слышал положительные отклики, называющие его шедевром. Как только вышел номер, в тот же день я прочитал его. Действительно, очень хороший рассказ. Высокого уровня. Чем же так хорош этот рассказ, теоретически я объяснить не могу, надеюсь, что никто меня за это не осудит.

Автор "Преступления и наказания" не описывает характер Сонечки подробно, но при этом читатель ясно ощущает, какая бескорыстная натура у этой героини. Чем достигается этот эффект, теоретически объяснить не могу. Когда что-то трогает сердце, я предпочитаю отбросить прочь все теории. А если кто-нибудь спросит меня, не боюсь ли я ошибиться, встав на этот путь, я отвечу:

«нет». Думаю, что, движимый таким же чувством, Кадзии писал рассказ «Случка». Невозможно писать подобный рассказ, не прочувствовав, о чём пишешь, всем своим существом; сев за свой стол, не услышав барабанный стук своего сердца».

Друзья Кадзии, понимая, что его дни сочтены, готовят к выпуску сборник рассказов. Кадзии отказывается включать в сборник «Цветы каштана», называя его рассказом ниже среднего уровня. 15 мая 1931 года в свет выходит сборник рассказов под названием «Лимон». Цена сборника одна иена пятьдесят сэн. Тираж — пятьсот экземпляров. Кадзии, получивший экземпляр своего сборника, так отзывается о нем в одном из писем: «Вышла моя книга. Получил её сегодня. Хотелось бы отправить её тебе как можно быстрее. Однако если не станет лучше со здоровьем, с отправкой придётся подождать, так что передам тебе в руки, как только приедешь меня навестить.

Сегодня целый день думаю о том, какой слабой получилась книга. (Выглядит она замечательно, однако содержание слабое). Как подумаю, что это всё написанное за последние шесть лет, становится невыносимо стыдно. От этой мысли не нахожу себе покоя. Подбадриваю себя: "Ну, вот теперь начну писать по-настоящему", вспоминаю о своей болезни и с тоской говорю себе «нет». Как бы то ни было, с двадцати четырех до двадцати семи лет, когда я был здоров и мог создать всё что угодно, я не потрудился побороть в себе небрежность. Я был слишком высокого мнения о себе, полагая, что я в большей или меньшей степени интеллектуал. Сейчас я совершенно разбит».

Однако критика оценила сборник куда выше, чем сам автор. Из крупного журнала «Тюо корон» («Центральные дискуссии») приходит официальное предложение напечатать его следующий рассказ. Кадзии очень взволнован тем, что принят в серьезные литературные круги. В июльском номере «Си то самбун» («Поэзия и проза») молодой критик Иноуэ Ёсио помещает статью «Новые публикации. "Лимон"».

«Я был очень удивлён, читая произведения Кадзии Мотодзиро. Мне редко приходилось встречать такую непосредственность чувств.

Реальность. Внимательное наблюдение, острый глаз. Однако произведения Мотодзиро далеки от того, что принято называть современным реализмом. В современном реализме наблюдатель и то, за чем он наблюдает, принадлежат двум разным мирам. Человек поглаживает холодными руками кожу «объекта». Человек внимательно изучает «объект», а затем достоверно «отображает» его. И когда «отображение» завершено, объект уже мёртв. Существование дистанции между «мной» и «миром» почему-то до сих пор не интересовало современную философию. Однако в мироощущении Кадзии нет особой разницы между газетными страницами, которые несёт ветер, и мной, наблюдающим за этим. Наблюдение за объектом — это нечто иное, это жизнь внутри объекта. Интеллигенция, полагаясь на современное знание, не видит связи с окружающим миром. Ничего, кроме завоевания объективного мира.

Однако Кадзии, вероятно, не знаком этот кризис современного знания. Он живёт, общаясь с миром так, как это делали наши предки. И в этом смысле его мир — абсолютно здоров. Его печаль — это печаль первых людей».

Несмотря на ухудшение здоровья, Кадзии завершает «Беспечного больного». 9 декабря 1931 года в два часа ночи он заканчивает переписывать чистовой вариант. Младший брат на мотоцикле отвозит рукопись на центральную почту Осака, отправляет авиапочтой в Токио.

«Как-то раз я приехал по приглашению Кадзии, он вытащил на улицу скамейку и напряженно наблюдал за пауками, которых принесли дети его брата, затем, как они плетут паутину, враждуют

между собой. Он сказал, что от скуки любит заниматься такими наблюдениями. Другой раз я застал его за внимательным чтением нот. Спросил, что это. Оказалось, Шуберт. Мне тогда показалось, что я нечаянно коснулся секрета его творчества. В нём удивительным образом сочеталась холодная наблюдательность учёного и тонкая восприимчивость поэта. Однако, когда мы встретились с ним весной прошлого года, он рассказал мне, что, прочитав "Дон Кихота", он понял, как неудовлетворён своими недавними художественными взглядами. Читая "Беспечного больного", я вспомнил это откровение Мотодзиро. Думаю, в этом произведении он осознал что-то новое для себя…» (Из воспоминаний друга Кадзии — Цудзино Хисанори).

«Беспечный больной» становится последним рассказом, написанным Кадзии. После его публикации Кадзии говорит, что хочет написать продолжение, но этого плана осуществить не успевает. С начала 1932 года он даже не может держать в руке карандаш, все письма под диктовку пишет его мать. А 22 марта один из «малых» писателей эпохи Тайсё Кадзии Мотодзиро умирает, оставив после себя сборник рассказов, ряд статей и множество писем и дневников.

И каждое новое поколение в обязательной школьной программе по родной литературе непременно прочитает его дебютный рассказ и запомнит его имя, как писателя, написавшего «Лимон».

Екатерина Рябова

Сгусток дурных предчувствий беспрестанно давил на сердце. И не поймешь, то ли раздражение, то ли отвращение. Словно похмелье после загула. Если пить каждый день, непременно наступит момент, похожий на похмелье. И вот он наступил. Мне было скверно. И причина крылась не в катаре дыхательных путей, и не в расшатавшихся нервах, и даже не долгах, горячо дышавших мне в затылок. Причина была в самом сгустке дурных предчувствий. Какой бы красивой ни была музыка, прежде радовавшая мой слух, какой бы красивой ни была строфа стихотворения, я больше не мог их терпеть. Я ходил в гости только для того, чтобы послушать патефон, но после первых же двух-трех тактов мне неожиданно хотелось убежать. Что-то гнало меня прочь, и я отправлялся слоняться по улицам.

Помню, в ту пору меня почему-то притягивали своей красотой вещи невзрачные. Возьмем хотя бы заброшенный переулок, он был мне ближе холодных больших проспектов, мне нравилось, что там сушится грязное белье, валяется старый хлам и убогие комнатушки таращатся со всех сторон. Вскоре, истерзанный дождем и ветрами, переулок вновь обратится в прах: глинобитные заборы разрушаются, дома покосились, и лишь растения были наполнены жизненной силой. В назначенный срок расцветали удивительные подсолнухи, раскрывались канны.

Бродя по таким местам, я иногда пытаюсь представить, что это вовсе не Киото, а Сэндай или Нагасаки за много сотен ри [18] отсюда, я воображаю, что сейчас попал именно в такой город. Если бы я только мог, бежал бы из Киото туда, где нет ни одного знакомого. Прежде всего, покой. Комната в пустой гостинице. Чистая постель. Ароматная сетка от москитов и накрахмаленное юката. [19] Я хотел бы проваляться в постели, ни о чем не думая, хоть целый месяц. Если бы только этот город мог возникнуть здесь. Когда иллюзия начинает постепенно обретать форму, я раскрашиваю ее красками фантазии. Это похоже на фотографию с наложением двух кадров: мои иллюзии и заброшенный переулок. Я наслаждался тем, что в этом можно забыться, уйти от реальности.