Ликвидатор
Шрифт:
— Какого чёрта вы ломитесь ко мне среди ночи?! — рявкнул профессор достаточно громко, чтобы разбудить полкорабля. — Вы, Ожогин, выглядите как фарш, дважды пропущенный через мясорубку! Почему морщитесь?
— Ударился ногой, на палубе. Григорий Романович, здесь такое дело…
Будулай торопливо рассказал профессору о неожиданном завершении работ, а также об очень странном поведении Прохорова. Едва Славгородский услышал о факте копирования секретного файла, лицо его сразу же приобрело землистый оттенок, а губы крепко сжались в идеально ровную линию.
—
— Не знаю, — растерянно развел руки Геннадий. — На палубе его нет. Наверно, в каюте.
Славгородский, не мешкая, подошёл к соседней двери, облицованной, как и все прочие, «под дерево» красивым коричневым шпоном, и постучал. Ответа не последовало. Профессор нахмурился, вопросительно взглянул на Ожогина. И тут из-за двери послышался тихий стон. Мужчины непонимающе переглянулись, а затем Григорий Романович еще раз сильно дернул за ручку. Дверь загудела, но не поддалась. Профессор прислонился к ней ухом и поднял вверх руку.
— Тихо! Там, по-моему… кто-то стонет… Женщина… Боже, это же Наташа!
Славгородский резко повернулся к Ожогину:
— Иди к боцману, пусть даст запасной ключ! Скорее… Чёрт, опять начинается старая история. — Руководитель экспедиции проводил взглядом хромающего Геннадия и непроизвольно вспомнил о покойном генерале Крамском, сбитом вертолете и пропавшем начальнике охраны «Золотого ручья» майоре Боброве. Славгородский слишком долго работал в секретном ведомстве, чтобы верить в случайности. Как же, сюрприз он решил сделать, поганец!.. А ведь даже не подумал бы на него никогда в жизни… Бедная Наташа, она, наверно, вычислила Прохорова, а этот… Сволочь. Интересно, где он сейчас?.. Михаил!.. Надо разбудить Михаила!..
Профессор бросился в свою каюту, лихорадочно нащупал на стене выключатель, зажёг свет и, подойдя к кровати, на которой, укрывшись с головой, спал Гончаров, сильно тряхнул того за плечо.
— Миша, вставай! Скорее! На борту корабля ЧП! — И тут глаза Славгородского вылезли из орбит, как у больного базедовой болезнью, во рту пересохло, а сердце сжалось до размеров выжатого лимона.
Григорий Романович судорожно схватился за грудь и, охнув, повалился в мягкое кресло, чудом оказавшееся как раз сзади него. Он продолжал находиться в сознании, только сильно морщился, с огромным трудом хватая воздух посиневшими губами, и неотрывно, словно завороженный, смотрел на кровать, где по-прежнему лежал Михаил Гончаров.
На лице Михаила навечно застыла радостная улыбка. Видимо, в момент смерти двадцатидевятилетний Миша, у которого дома оставались жена и четырехлетний сын, видел во сне что-то очень хорошее, что заставило его улыбнуться. Навсегда… Точно посередине его груди зияла дыра с развороченными наизнанку краями и запекшейся вокруг кровью, оставленная застрявшей где-то внутри тела пулей сорок пятого калибра. У Гончарова оказалась на редкость крепкая кость. Она-то и стала последней преградой, погасившей убойную силу пули. Славгород-ский почти сразу, как только осознал, что Михаил мертв, обнаружил едва заметную дырочку на висящем на стене ковре. Стрелять могли
Профессор услышал, как к открытой двери его каюты быстро приблизились торопливые, чуть приглушенные тонкой ковровой дорожкой шаги. В проеме появился боцман.
— Мёртв? — не вдаваясь в лишние подробности, спросил он профессора.
Славгородский кивнул, взгляд его несколько оживился, он протер глаза, будто прогоняя остатки внезапно навалившегося кошмара, и направился к выходу.
— Там Наташа, её заперли, — сказал Григорий Романович, заметив в руке Евгения запасной ключ от пятой каюты. — Она стонет. Гад какой, что он с ней сделал?!
— Прохоров? Где он? — спросил боцман, уже поворачивая ключ в замке.
— Во всяком случае в каюте мы его вряд ли найдем, — покачал головой Славгородский.
Дверь каюты распахнулась, боцман нащупал выключатель, и под потолком вспыхнул светильник. Наташа лежала на кровати со связанными руками и ногами и заклеенным толстой полоской клейкой ленты ртом. Глаза её были широко открыты, в них появилась надежда. Профессор обратил внимание на испачканное кровью полотенце, лежащее у женщины под головой. Очевидно, она была ранена.
— Наташенька, девочка моя! — Славгородский бросился к ней, принялся лихорадочно развязывать тугие капроновые узлы, но боцман только покачал головой и отстранил профессора.
— Так вы, Григорий Романович, будете до завтрашнего вечера ковыряться. Не проще ли… — И Евгений тремя движениями острого выкидного ножа перерезал связывающие Наташу капроновые чулки.
Она попробовала встать, но тут же застонала и снова опустилась на подушку. Славгородский содрал с ее побелевших губ пластырь. Женщина с трудом открыла глаза, обвела взглядом стоящего рядом с кроватью боцмана и склонившегося над ней профессора, а потом, едва шевеля отказывающимися слушаться губами, прошептала:
— Вадим… Он… шпион. — Она поморщилась от боли, и из её глаз покатились слёзы. — Радист тоже… У него дискета… И пистолет… Скорее! — Наташа громко застонала и потеряла сознание.
Лицо профессора налилось кровью.
— Гад, мразь!.. — Он лихорадочно искал, какое бы ещё слово бросить в адрес Прохорова, но мысли его спутались, и изо рта вырвалось только змеиное шипение. Кулаки сжались, и Славгородский тяжёлым взглядом посмотрел сначала на боцмана, потом на стоящего позади него Ожогина. — Надо найти его и раздавить, как таракана, как гниду ползучую!
— Григорий Романович, быстро идите к капитану и сообщите ему о Прохорове. Пусть свяжется со Службой безопасности. У него есть рация и оружие. Закройтесь в каюте и никуда из нее не выходите, что бы ни случилось. — Евгений обернулся к Будулаю: — Ты останешься с Наташей. Дверь закрыть изнутри. Я иду в радиорубку. Быстрее, профессор! — Боцман неожиданно сунул руку за пояс и вытащил пистолет. Поймав на себе удивлённые взгляды Славгородского и Ожогина, пояснил: — Я работаю на наших друзей, профессор. Теперь вы знаете…