Чтение онлайн

Из-за этих-то «сметных обоснований» руководители завода и не спали несколько последних ночей.

И вот теперь глаз главного инженера, привыкшего видеть за условными обозначениями реальные предметы, увидел из-за плеча Лихачева огромный город-завод, прорезанный прямыми улицами, полными зелени, цветущие клумбы, пятиэтажные цехи, асфальтированные тротуары, подземные коридоры и сады на крышах. Ничего нового тут не было.

Но Лихачев обернулся, взглянул на своего соратника сияющими глазами, и тогда Голяев сразу увидел еще одну новую деталь. В правом углу, наискось, красным

карандашом была начертана подпись Сталина.

— Товарищи командиры!.. XVII съезд нашей партии особо отмечал, что основной политической задачей второй пятилетки будет преодоление пережитков капитализма к экономике и сознании людей… Нам с вами одними из первых предстоит решать эту задачу. Мы должны теперь реконструировать наш завод. Ему предстоит выпускать ежегодно семьдесят тысяч грузовиков, в том числе трехосные, и 4 тысячи автобусов, нужных не только столице, но и тем городам, которые создаются и будут созданы во второй пятилетке. Кроме того, мы будем производить десять тысяч легковых автомобилей с восьмицилиндровым мотором в 110–120 лошадиных сил. Разве это не замечательный большевистский удар по пережиткам капитализма?!

Так говорил Иван Алексеевич Лихачев на партийно-технической конференции завода… Он подчеркивал, что будет большая реконструкция не только' завода, но и самого человека, реконструкция его сознания.

Генеральный план второй реконструкции, обведенный багетом, стоял у самой рампы. Большой зал Дворца культуры был полон. Глаза всех были устремлены к этому плану.

Лихачев стоял перед ним с длинной указкой в руках.

— Здесь будет новый инструментальный цех, — сказал он, обводя указкой закрашенный голубым прямоугольник. — Цех будет пятиэтажным. В нем разместится тысяча единиц станочного оборудования, будет своя термическая и своя кузница.

По залу прошла волна аплодисментов, и почему-то послышался смех. Лихачев поднял брови, но, уловив слово «американцы», сразу понял, над чем могли смеяться в эту торжественную минуту.

В какую-то долю секунды перед ним прошли американские консультанты: Аэрс, Матысек, Джемонпре и респектабельный Брандт, который с первых же дней был разгадан здесь всеми, кроме самонадеянного Сорокина.

Марк Лаврентьевич давно перешел на другую работу. Против него но таили зла. На XVII съезде партии он был даже избран в члены Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), но память о его ошибочной ориентации на «третий источник», об отказе проектировать инструментальный цех и намерение кузницу «разместить в стакане» была еще жива на заводе.

— Просчитались американцы, — продолжал Лихачев, хорошо понимая, о чем думают и перешептываются в зале. — Брандт представил нам тогда не проект, а филькину грамоту. Но мы сумели разобраться в ошибках американцев и доказать им их полную несостоятельность. Откровенно говоря, я и сам не думал, что нам это удастся сделать технически грамотно. Мы не ахти какие были тогда технические композиторы.

И снова вспыхнули аплодисменты — «продолжительные аплодисменты», как это отмечено в стенограмме.

— Здесь будет штампово-механический

цех, — сказал Лихачев, поднимая свою указку, когда шум улегся. — Эта часть останется, а эту сломаем. Построим прессовый корпус и установим прессы такой мощности, каких нет в Европе.

— А как литейная? — крикнул кто-то нетерпеливо.

— Скажу и о литейной. Литейная № 3 будет иметь конвейер в несколько километров. В старой литейной серого чугуна будет оставлено только ремонтное и экспериментальное литье. Литейная № 3 по механизации будет превосходить все литейные цехи Европы.

Снова раздались аплодисменты, такие дружные, будто мощный поток пробил и обрушил плотину.

В огромном зале нового, что называется, «с иголочки», Дворца культуры сидели те, кого называли «железной гвардией» Лихачева.

Главный инженер Голяев, главный конструктор Лялин, главный металлург Ассонов, начальник производства Виттелберг, начальники цехов Демьянюк, Горбунов, Кузнецов, Евсеев, Лоттерштейн, Чернушевич, Малков, конструкторы, бригадиры, мастера, рационализаторы, плановики — этот заводской «штабной народ», как называл их Лихачев, и, наконец, строители — Прокофьев, Шмаглит, Хайрулин, Левочкин.

Все они провели на заводе первую реконструкцию, превратившую маленький, кустарный заводик по сборке и ремонту автомобилей в огромный передовой завод. Все они выросли, возмужали, приобрели опыт, поверили в свои силы. С ними можно было наверняка идти завтра в бой.

«Вот она, переделка людей, переделка сознания», — думал Лихачев, переводя взгляд с одного знакомого лица на другое. Подобно командиру дивизии, он прикидывал, кому можно будет поручить наиболее трудоемкие, сложные и первоочередные участки.

— Товарищи командиры! — продолжал он. — Всем нам предстоит теперь, если так можно сказать, держать экзамен на новый завод. Каждый получит участок неизмеримо более ответственный. Вы должны приготовиться к этому. Нужно будет драться за сроки, за график, за более высокий класс точности.

Он еще несколько раз повторил излюбленное свое слово «драться». И от этого слова невольно пахнуло на всех горячим воздухом минувшей стройки, когда по строительной площадке завода ходил еще долговязый американский консультант Джемонпре в высоких крагах и клетчатых штанах, а за ним повсюду поспевал Лихачев — «красный директор», как его называли в советской и иностранной печати, — молодой, красивый, худощавый человек в военной гимнастерке и сапогах. Он и тогда повторял неустанно свое излюбленное «драться».

— Драться надо за наши нормы, за наши сроки, за наши расчеты, за наше золото, — говорил он.

И все это хорошо помнили.

Андрей Никитич Прокофьев, управляющий трестом «Строитель», трестом, который, ворочая миллионами, строил уже не первое предприятие в Москве, сухощавый смуглый подтянутый человек, сказал громко:

— Теперь без американцев будем строить. Драться тебе будет не с кем, Иван Алексеевич.

— Найдется с кем подраться, — быстро возразил Лихачев. — Вот, например, мы ничего не знаем, что думает Андрей Никитич о сроках. Пустим мы наш завод через восемнадцать месяцев!