Лица
Шрифт:
Когда Винстон выписался из госпиталя, Жени стало его не хватать. Своим примером и своим осознанием вещей он многому ее научил. Она яснее поняла, что пыталась сказать ей мать: как той приходилось уживаться с направленной на нее ненавистью социально мертвого человека. Раньше Жени этого не хотела понимать. А теперь, понимая Наташу после ее смерти лучше, чем при жизни, было поздно проявлять к ней сострадание.
Через три недели после того, к аквыписался Винстон, и за четыре дня до выпуска из школы, Жени завершила последний день практики в
Чарли сохранила за собой квартиру. Бросив работу во Францисканском ожоговом институте, она согласилась при необходимости выступать у них консультантом. В сентябре она должна была получить должность содиректора в организации, ведущей с населением противопожарную разъяснительную работу и проводящей в жизнь связанные с этим мероприятия. Тору получил интернатуру в госпитале Бет Дэвид в Бостоне.
Он переехал к ней. Хотя Чарли и не была готова выйти замуж за «маленького», как она называла Тору, по телефону она сообщила Жени, что из него вышел прекрасный сосед по квартире.
— За тобой, конечно, не угнаться, но кто-то же должен оплачивать половину аренды.
После первой недели совместной жизни она позвонила Жени:
— В квартире с мужчинами еще тяжелее, чем с кошками. Лезут повсюду.
Но еще через неделю призналась, что мужчины как собаки — любящие и привязанные.
А еще через неделю попросила Жени стать почетной матроной на свадьбе.
31
Корнелл-Эпископалиан госпиталь был расположен в начале Бродвея, в загруженнейшей и опаснейшей части города, но пользовался превосходной репутацией среди лучших клиник. Его пациентами становились и миллионеры, которые попадали туда по рекомендации лечащих врачей, и бедняки, и даже бездомные.
Жени работала днями и ночами и подчас следующая ночь подступала незаметно вслед за предыдущей. Ее смены длились по тридцать шесть часов. Она дремала урывками, чтобы не свалиться. И даже засыпая, мечтала о сне. Хотела забыться так надолго, какими долгими бывают лишь зимние метели, и беспробудно спать, как спят очарованные в сказках.
Другие, занимающиеся в интернатуре, тоже постоянно говорили о сне, как голодные о хлебе. Для них для всех — усталость была пропуском в медицинскую профессию. Они боролись с ней иронией, которой научились поддерживать свое здоровье, которым рисковали, спасая здоровье других.
Большинство времени отнимала известная текучка. Но Жени была свидетельницей и высокой драмы больницы, особенно в приемном покое скорой помощи. Вой сирены и проблесковый маячок сообщали о поступлении нового пациента: истекающего кровью от ножевой или огнестрельной раны, пьяницы, серьезно повредившегося, падая с высокого стула в баре или в хмельной драке, одинокого старика, чья болезнь подошла к конечной стадии. «Как в зоне боевых действий», — думала Жени. Смерть в приемном покое скорой помощи была обычным явлением.
Ей дали несколько дней отпуска после «рождественского всплеска», времени, когда кривая попыток самоубийств достигает наивысшей отметки. И несмотря на усталость, она
Они обрадовались ей, как вернувшейся домой сестре. В тот вечер в доме друзей, озаренном их счастливым браком, впервые за несколько месяцев Жени ощутила покой.
В их доме все уже устоялось, как будто они поженились годы назад. Они любили друг друга, но вместе с тем, Жени не чувствовала себя посторонней, не ощущала, что вмешивается в чужую жизнь. Чарли и Тору больше походили на любящих друзей, чем на романтических влюбленных, и у каждого из них хватало чувства и на нее.
Жени сидела на кухне с Тору, пока тот готовил завтрак и они обменивались рассказами о трудностях интернатуры. Потом, взявшись за руки, кутаясь от холода, они гуляли с Чарли по набережной. Жени заметила, что пальто, которое она подарила подруге, стало ей на размер велико.
Когда она сказала об этом, Чарли улыбнулась:
— Это все Тору. С ним я счастлива. А когда я чувствую себя лучше, то начинаю худеть.
— Лучше? — принялась поддразнивать Жени. — А я считала, у тебя все великолепно.
— Так оно и есть, — смеясь, согласилась Чарли. — Я нарисовала себя на пьедестале. Или встала на пьедестал, — от счастья у нее путались слова. — Но теперь с ним я даже себе нравлюсь. Он заставляет почувствовать себя личностью. Понимаешь, о чем я говорю?
Жени стиснула руку подруги. Она надеялась, что когда-нибудь сможет сказать такое и про себя.
Но попав в Нью-Йорк и завертевшись в круговерти, настолько устала, что не могла думать о себе самой. Днями, неделями, месяцами не хватало времени ни на какие мысли, кроме сиюминутных: где вторая колба с кровью для переливания, кто снял респиратор и какова неотложная помощь, если неудачное вливание привело к спадению стенок вены и вызвало шок?
Не было времени для раздумий и вне стен больницы. Прежде всего нужно было выспаться, а потом заняться упражнениями. Жени не упускала никакой возможности развивать физическую силу: выполняла на счет приседания, сгибала ноги в коленях. Ей очень не хватало плавания, но выкроить время на бассейн она не могла.
Когда на втором году требования немного ослабели, а Корнелл-Эпископалиан стал признанным местом ее работы, Жени взяла дополнительные занятия и ночами просиживала в больнице и клинике, чтобы заработать себе на жизнь. Нью-Йорк оказался дороже Бостона, и у Жени не было никого, с кем она могла бы разделить арендную плату.
Она работала и, когда могла, спала. Мысли, чувства и всю свою жизнь сжала в кулак. В интернатуре она вообще не встречалась с Пелом, но на следующий год видела его дважды: весной 1970 и следующий раз — осенью. Они так и не заговорили о разводе — Жени не нашла в себе мужества затронуть эту тему. Пел, насколько она знала, так ничего и не предпринял, а она не решалась его подталкивать. Никто другой Жени не интересовал, и развод представлял собой чистую формальность, но формальность, требующую времени. Как бы то ни было, они официально расстались, но Жени подозревала, что Пел подготовил бумаги лишь для того, чтобы заставить ее принимать его помощь. Когда к ней стали поступать чеки, она выбрасывала их, не подписывая. Тогда Пел открыл на ее имя счет в банке и стал регулярно вносить на него деньги. Жени делала вид, что его не существует.