Летящие дни, Жигулин Анатолий Владимирович

Летящие дни

на обложку

Жигулин Анатолий Владимирович

Шрифт:

ЭПОХА Что говорить. Конечно, это плохо, Что жить пришлось от жизни далеко. А где-то рядом гулко шла эпоха. Без нас ей было очень нелегко. Одетые в казенные бушлаты, Гадали мы за стенами тюрьмы: Она ли перед нами виновата, А может, больше виноваты мы?.. Но вот опять веселая столица Горит над нами звездами огней. И все, конечно, может повториться. Но мы теперь во много раз умней. Мне говорят: «Поэт, поглубже мысли! И тень, И свет эпохи передай!» И под своим расплывчатым «осмысли» Упрямо понимают: «оправдай». Я не могу оправдывать утраты, И есть одна Особенная боль: Мы сами были в чем-то виноваты, Мы сами где-то Проиграли Бой. 1963–1964 * * * В округе бродит холод синий И жмется к дымному костру. И куст серебряной полыни Дрожит в кювете на ветру. В такие дни В полях покатых От влаги чернозем тяжел… И видно дали, Что когда-то Путями

горькими прошел. А если вдруг махры закуришь, Затеплишь робкий огонек, То встанет рядом Ванька Кураш, Тщедушный «львiвський» паренек. Я презирал его, «бандеру». Я был воспитан — будь здоров! Ругал я крест его и веру, Я с ним отменно был суров. Он был оборван и простужен. А впереди — нелегкий срок. И так ему был, видно, нужен Махорки жиденький глоток. Но я не дал ему махорки, Не дал жестоко, как врагу. Его упрек безмолвно-горький С тех пор забыть я не могу. И только лишь опустишь веки — И сразу видится вдали, Как два солдата С лесосеки Его убитого несли. Сосна тяжелая упала, Хлестнула кроной по росе. И Ваньки Кураша не стало, Как будто не было совсем. Жива ли мать его — не знаю… Наверно, в час, Когда роса, Один лишь я и вспоминаю Его усталые глаза… А осень бродит в чистом поле. Стерня упруга, как струна. И жизнь очищена от боли. И только Памятью Полна. 1964 КОЛЫМСКАЯ ПЕСНЯ Я поеду один К тем заснеженным скалам, Где когда-то давно Под конвоем ходил. Я поеду один, Чтоб ты снова меня не искала, На реку Колыму Я поеду один. Я поеду туда Не в тюремном вагоне И не в трюме глухом, Не в стальных кандалах, Я туда полечу, Словно лебедь в алмазной короне — На сверкающем «Ту» В золотых облаках. Четверть века прошло, А природа все та же — Полутемный распадок За сопкой кривой. Лишь чего-то слегка Не хватает в знакомом пейзаже — Это там, на горе, Не стоит часовой. Я увижу рудник За истлевшим бараком, Где привольно растет Голубая лоза. И душа, как тогда, Переполнится болью и мраком, И с небес упадет — Как дождинка — слеза. Я поеду туда Не в тюремном вагоне И не в трюме глухом, Не в стальных кандалах. Я туда полечу, Словно лебедь в алмазной короне — На сверкающем «Ту» В золотых облаках… 1976

Полярные цветы

РЕЛЬСЫ Минус сорок Показывал градусник Цельсия. На откосах смолисто Пылали костры. Становились молочными Черные рельсы, Все в примерзших чешуйках Сосновой коры. Мы их брали на плечи — Тяжелые, длинные — И несли к полотну, Где стучат молотки. Солнце мерзло от стужи Над нашими спинами, Над седыми вершинами Спящей тайги. С каждым часом работы Они тяжелели, Синеватую сталь В наши плечи вдавив. И сочувственно хмурились Темные ели, Наше дружное «взяли!» Сто раз повторив. Нас по восемь на рельс. А под вечер — по десять, По четырнадцать Ставил порой бригадир. И казалось нам: Будь рукавицы из жести, Все равно бы за смену Протерлись до дыр. Вы когда-нибудь знали Такую работу? До соленого пота, До боли в костях! Вы лежнёвые трассы Вели по болотам? Вы хоть были когда-нибудь В этих местах? Приходилось ли бревна Грузить с эстакады вам, Засыпать на снегу, Выбиваясь из сил?.. Я не циркулем тонким Маршруты прокладывал, Я таежную топь Сапогами месил! Не на ватмане строил я Фермы бетонные. Но своею работой Горжусь я вдвойне: Я пронес на плечах Магистраль многотонную! Вот на этих плечах. Позавидуйте мне! 1959 ОБВАЛ Обрушилась глыба гранита — И хрустнула прочная каска. Володька лежал в забое, Задумчив и недвижим. Лишь уцелевшая чудом. Лампа его не погасла И освещала руки С узлами набухших жил. И освещала кровлю — Нависшие черные своды. Бежали на помощь люди По штреку из темноты. Искрился кристаллами кварца Огромный кусок породы, Перечеркнувший Вовкины Радости и мечты… Володька был славный малый, Задиристый и упрямый. Он даже в большие морозы Ходил — нараспашку душа. А из далекого Курска Володьке прислала мама Красивый, с оленями, свитер И вязаный теплый шарф… Мы вышли из клети молча, Словно бойцы на поверке, Откатчики, машинисты, Бурильщики, мастера. И в свете полярного утра Шахтерские лампы померкли. Свистел обжигающий ветер В обмерзших стропилах копра. Я думал о том, что все мы — Хорошие, сильные люди, Что здесь мы еще построим Прекрасные города. Отыщем счастливые жилы И золота горы добудем, Но вот возвратить Володьку Не сможем мы никогда… Прощальным салютом взрывы Гремели средь белых сопок. Эхо неслось, отдаваясь В штольнях, карьерах, стволах, И улетало в небо, Где над копром высоким Упрямо боролся с ветром Маленький красный флаг. 1959 СОСНЫ

НА СКАЛАХ Я часто слушал утром росным, Когда долины спят во мгле, Как шумно с ветром спорят сосны На голой каменной скале. И непонятно, странно было: Здесь даже травы не растут. Откуда жизненные силы Деревья гордые берут? И не ботаник в мудрых строчках — Пастух, Что здесь с рожденья рос, Помог найти мне самый точный, Простой ответ на мой вопрос: Они в гранит вросли корнями, И зной и холод с ним деля. Суровый, твердый этот камень Для них — Родимая земля. 1959 * * * Тайга за рекой пылала, От сопок тянуло гарью. Большущее медное солнце Жевало последний снег. И только сугробы палаток В медвежьей глуши Заангарья Никак не хотели таять Назло запоздалой весне. Хрипели сырые ветры. Нам было плевать на погоду. Мы строили новый город В краю, где безмолвие спит. Мы писем из дома порою Не получали по году И, чтобы согреться, глотали Крутой, обжигающий спирт. Хрипели сырые ветры… Я там простудился немного. И то, что случилось позже, Обидно и глупо до слез. В зловещей тиши кабинета Сказал рентгенолог строго: — Да, это очень серьезно. Запущенный туберкулез. И вот за окном больницы — Город, расплывчатый, мглистый. Он тих и почти безлюден В ранний рассветный час. Ветер асфальт захаркал Кровью осенних листьев. Не потому ль так горько, Так тяжело сейчас? Из глаз твоих, полных грусти, Слезы готовы брызнуть. У моего изголовья Сидишь ты, платок теребя… А мы ведь решили рядом, Вместе шагать по жизни. Так что же теперь сказать мне, Как успокоить тебя? Алый язык рассвета Иней на крышах лижет. Становится белое небо Все голубей, голубей… В жестокой борьбе со смертью Любовь мне поможет выжить! Но эта любовь, родная, Не только любовь к тебе. Любовь ко всему, чем дышит Нелегкая наша эпоха, К колючему, злому ветру, Что в соснах гудит поутру. Такая любовь, конечно, Сильнее палочек Коха! И будет просто нечестно, Если я вдруг умру. 1958 ПРЕДОК Дабы пресечь татарских орд свирепость, Святую Русь от нехристей сберечь, Царь повелел Рубить на взгорье крепость И оную Воронежем наречь. Пригнали с войском Крепостных людишек. Был воевода царский лют и строг. Он указал Дубы валить повыше И ладить перво-наперво острог. Запахло дымом у песчаной кручи. Был край неведом и зело суров. Сушили люди мокрые онучи И что-то грустно пели у костров. И среди них, Неволею ссутулен, Тяжелой цепью скованный навек, Был беглый крепостной Иван Жигуля — Упрямый, непокорный человек. Он жег хоромы, Слуг царевых резал, Озоровал с людишками в ночи. За то на дыбе жгли его железом И батожьем стегали палачи… Он рвы копал И частоколы ставил. А коль вдали набат звучал как стон, Он шел на смерть, На звон татарских сабель, Грудь осеня размашисто крестом!.. Неведомо, Где голову сложил он — На плахе ль, В битве ль за немилый кров… Но слышу я: В моих упругих жилах Стучит его Бунтующая Кровь! 1959 НА ОСТРОЖНОМ БУГРЕ Здесь нет теперь и знака никакого, А был острог на этом месте встарь… Быть может, в нем сидел, цепями скован, Мой дальний предок, Крепостной бунтарь. Я представляю явственно и четко Темницу в башне, Где томился он. Его глазами сквозь пруты решетки Я вижу древний город, Бастион… Давно погасли огоньки посада, Лишь у Ильницких кованых ворот В глухой часовне светится лампада Да стражник тихо ходит взад-вперед. Шумит дубрава на бугре Острожном, Тяжелыми ветвями шевеля. Река фрегат качает осторожно, Как будто сделан он из хрусталя. Чернеет крепость на высокой круче. И, осыпая волны серебром, Летит луна в прозрачных редких тучах Полупудовым пушечным ядром. Она стремится заглянуть в бойницы… Течет, струится синяя вода… Как часовые у ворот темницы, Без устали сменяются года. На мшистых стенах заблестели пушки. Колокола к заутрене звонят. У церкви — нищий. Стертые полушки, В худую шапку падая, звенят. Дворы, перекликаясь петухами, Ввинтили в небо тонкие дымки. На верфи у Чижовки Обухами Стучат мастеровые мужики. А над рекою с самого рассвета Плывут удары, тяжки и глухи. Не знают: бьют ли сваи Или это Мне слышатся Истории шаги? 1959 ЯКОРЬ Бывало, в детстве, понаслышав много О первом флоте, о царе Петре, Мы шли к реке Ватагой босоногой, Забыв запреты строгих матерей. И было нам заманчиво и любо, Подставив спины солнечным лучам, Копать песок у здания яхт-клуба, Всю руку зарывая до плеча. Мечтали мы найти старинный якорь Или от влаги потемневший меч. А у косы Буксир натужно крякал, Стараясь баржу за собой увлечь. И облака над лугом гордо плыли. А нам казалось — Плыли корабли… Песку тогда мы горы перерыли, Но ничего, конечно, не нашли… Не потому ли с той поры люблю я Петровский сквер, Старинных пушек вид… Там древний якорь Лапу вмял литую В зернистый желто-розовый гранит. С весенними цветами по соседству, Дрожащими на легком ветерке, Он так похож На светлый якорь детства, Что дремлет где-то в золотом песке. 1958

1 2 3 4 5 6 7 8-30