Чтение онлайн

Управляющий имением чуть переводит дух, быстро подносит спичку к потухшей папиросе и, снова вытянув шею, шепчет приятелю прямо в ухо:

– Тыниссон, чертов пень, если не сделаешь так, как я говорю, мне будет страшно жаль, что я тебя в школе мало лупил. Разделим остальные двести рублей пополам, ты – сто, я – сто, и тогда кончится этот плач и скрежет зубовный, как говорит Киппель. Идет?

– Ладно! – после некоторого раздумья медленно выговаривает Тыниссон. – Кто с таким цыганом, как ты, справится?

– В порядке! – бьет Тоотс кулаком по ящику. – Эй, Тали, ты там внизу, бери карандаш и отмечай: Тыниссон – сто рублей.

– Ого! –

с изумлением восклицают у стола.

Тали берет карандаш и пишет.

– Так, – раздается сверху. – Тыниссон – сто рублей. Теперь прочти мне, сколько там уже набралось.

– Леста – пятьдесят рублей, – читает Тали, – некий студент – пятьдесят, Тыниссон – сто рублей. Итого двести.

– Ладно. Теперь бери снова карандаш. Запиши: Кентукский Лев – сто рублей. И быстренько подсчитай.

– Ур-ра! – доносится снизу. – Триста!

– В порядке! – снова гремит голос Тоотса. – Теперь я могу с миром спуститься с этой горы Синайской и направиться к еврейским лавкам.

Управляющий имением шарит ногой, ища дороги вниз. В это мгновение раздается оглушительный раскат грома, ящики с грохотом рушатся и от Тоотса не остается ничего, кроме голубого облачка табачного дыма, реющего под потолком. С минуту стоит жуткая тишина, как будто несчастного управляющего имением сразила молния. Наконец Леста робко спрашивает:

– Тоотс, где ты?

– Здесь, – слышится голос из-за груды ящиков.

– Что ты там делаешь?

– Ничего. А что мне еще делать особенного. Что надо было сделать – сделано. А сейчас совсем не плохо отдохнуть, только кровать чуточку коротковата.

Управляющий торговлей и одноклассники лезут через груду ящиков на помощь потерпевшему крушение. Обнаруживается, что Тоотс действительно возлежит на постели Киппеля и протягивает к потолку свои длинные тощие ноги.

– Ушибся? – спрашивает Леста.

– Да, ужасно, – отвечает Тоотс с жалкой миной. – Сейчас из меня дух вон. Собирайте скорее на гроб. Тали, теперь ты наверху, а я внизу, бери карандаш и пиши: сам усопший – пять рублей пятьдесят копеек. Хе-хе-хе, пум-пум-пум…

– Дурака валяет, сатана! – грохочет густой бас Тыниссона. – Вишь, зубы скалит.

– Да ну, – все еще лежа, поясняет Тоотс. – Как я мог ушибиться, если бухнулся прямо в постель. А если боялись, что ушибусь, так могли мне сюда соломки подстелить.

Кряхтя и пыхтя, Тоотс пробирается к столу, наливает себе немножко «лекарства от испуга» и говорит:

– Все это очень приятно и умилительно, но я еще не слышал, чтобы человеку можно было помочь одними обещаниями. А ну, Тыниссон, вытаскивай кошелек!

Сам он вынимает из-за пазухи большой потертый «портвель» и выкладывает на стол четыре двадцатипятирублевых бумажки.

Тыниссон вздыхает, растерянно озирается по сторонам и отступает в угол комнаты, к мереже с большим обручем. Он так тщательно запрятал от воров куда-то внутрь почти все свои деньги, что сейчас ему приходится основательно повозиться, расстегивая множество пуговиц, прежде чем он добирается до своих капиталов. Дважды внимательно пересчитав обещанную сумму и засунув оставшиеся деньги на прежнее место, он снова подтягивает свои одеяния до нужной высоты и медленно застегивает пуговицы.

– Ну, вот они, – говорит он, выкладывая пачку на стол. – Хочешь, пересчитай.

– Спасибо, – отвечает Леста. – Большое спасибо!

– Так, – берет слово Тоотс. – Теперь добавь сюда еще свои пятьдесят, потом и Тали добавит свои пятьдесят, и ты сможешь передать от меня привет

Лаакману и сказать ему, что Тоотс сам скоро откроет типографию и наложит свою лапу на все печатные заказы всех трех губерний. Налейте-ка мне побыстрее еще чуть-чуть, я вижу, небо проясняется, сейчас засуну полы за пояс и задам стрекача. Особой охоты ехать домой у меня нет, но что поделаешь: старик будет ворчать – обещал, скажет, прийти и не идет. У Тыниссона еще время есть, он у нас барин, разъезжает на этом… ну, как его… на котле или на чугунке. А мне, прогоревшему опману, только и плестись на кляче, а если дорога в гору, то и пешечком. Ничего не поделаешь: всем в малиннике не уместиться, кое-кому и на выгоне оставаться. Так вот и богач и бедняк: стоят друг против друза, а обоих их бог создал. А когда приеду в следующий раз, чтоб книга была готова! Один экземпляр захвачу с собой в Паунвере, или в Россию, или черт его знает – куда придется. Однако пора и честь знать, короче говоря, я ухожу: «Денек разгулялся, кругом благодать, пусти меня в люди, родимая мать».

Котомку возьму, на чужбину пущусь и к мастеру там на работу наймусь, —

подхватывает Киппель и настежь распахивает окно.

– Да, дождь прошел, – говорит он, – редкие капельки еще падают с тучи. Жаль, очень жаль, что господину опману некогда, а то съездили бы с ним вдвоем на речку, при факелах рыбу половить.

– В другой раз, – отвечает опман. – В другой раз и я приеду на чугунке, тогда старик не будет за мной, как хвост, тащиться. Останусь тогда денька на два – на три. И на рыбалку можно будет съездить, и в городе осмотреться. А на этот раз – будьте здоровы, желаю вам всяческих благ.

– Будь здоров, всего наилучшего! – Друзья и управляющий торговлей с чувством пожимают Тоотсу руку. – Счастливого пути! Благополучно добраться к дому!

– Бес его знает, как еще дело сложится с этой поездкой, – направляясь к дверям, с сомнением в голосе замечает опман. – На возу – бочек с салакой целая куча, примащивайся на них вместе со стариком, точно мартышка на шарманке… еще, чего доброго, ось поломается или кляча дух испустит – черт знает, мало ли что может в пути приключиться. До Паунвере добираться долго – как от праздника до праздника, да еще дорога после дождя раскисла… бог знает, увидимся ли мы с вами еще на этом свете. Как вы думаете, ежели я оттуда, с груды бочонков, грохнусь и бочонок мне на живот свалится – лопну тогда, как дудка или как гриб-ноздряк, разрежет меня надвое, точно фалды на пиджаке у этого… как бишь его, портного Кийра. А все-таки хорошо, что я тут подучился, как сидеть на ящиках, и падать уже умею, только вот не везде на дороге кровать найдешь. Но одно могу сказать тебе, Тыниссон: как увижу, что мерин из сил выбивается, так возьму твою салаку и выброшу на дорогу. Можешь потом проехать по этой самой дороге и подобрать уже селедку: кто посеет ветер – пожнет бурю, а кто посеет салаку, тот пожнет селедку.

– Ох, пустомеля! – укоряет его Тыниссон. – Да уходи ты наконец.

– Сейчас уйду, чудак, – отвечает Тоотс и возвращается к столу. – Не оставаться же мне здесь, раз старикан ждет. Но вот что я еще хотел сказать – чуть не забыл… Тали, ты же обещал передать записку на хутор Сааре?

– Не нужно. Скажи сам, без записки: пусть пришлют денег.

– Ну хорошо, а сколько? Может хочешь, чтобы отец твой продал хутор Сааре и все деньги тебе послал?