Чтение онлайн

«Что мы только что сделали?»

Дженни старается повторить про себя, что она… хорошая жена? И слова в сознании звучат уже не так уверенно.

«Останься в моей голове. Без тебя там слишком одиноко».

Губы все еще пульсируют, запечатав на себе поцелуй Митчелла. И на них – его вкус, а в легких до отказа – запах.

***

Адам (20:33): Спасибо

Арчи (20:35): За что?

Адам (20:37): Что ты есть

Уайт откладывает телефон в сторону, заблокировав экран, и трет лицо ладонями, крепко зажмуривая глаза. Несмотря на то, что Адам написал эти слова, он

все равно корил себя, потому что снова сделал это. Снова сказал Арчи, что в нем не нуждается.

Это было ложью. Адам в нем нуждается.

Крошка Джи живет у него всего три дня, но у Адама уже сдают нервы. Девчушка хорошая, страшно веселая и очень послушная, что нетипично, насколько он знал, для детей, которые на пороге кризиса трехлетнего возраста, что представляет из себя абсолютную поперечность ребенка из разряда: «да – это нет», а «нет – это да».

Девчушка же, наоборот, будто чувствует, что папе и так тяжело, поэтому старается быть послушной. Она кушает всю манную кашу на завтрак, показывая папе дно пустой тарелки и улыбаясь при этом так, будто стала олимпийской чемпионкой. Она ложится на обеденный сон точно по часам, после прогулки и обеда, спит ровно два с половиной часа и, проснувшись, тихонько ворочается, первое время не позволяя себе позвать папу на всю квартиру, чтобы оповестить о том, что она проснулась.

Малышка страшно любит мозаику и копошилась с ней однажды целый вечер, пока Адам старался сосредоточиться на репетиции своей партии на гитаре, но у него все равно не особо получалось, потому что он внимательно следил за тем, чтобы она никуда эти маленькие детали не пихала, кроме как в специальные лунки на основе.

Казалось бы, мечта, а не ребенок. Живи и радуйся – ты справляешься! И это несмотря на то, что чертова манная каша получается с огромными и мерзкими комками, которые девчушка тактично сваливает всякий раз за край тарелки.

Однако есть одна деталь, которая Адама добивает на всех уровнях. Кажется, что и жаловаться-то не на что, ребенок – маленькое чудо, но, несмотря на всю радость и улыбки малышки днем, ночью все становится на редкость плохо.

Реджина каждую ночь плачет. Делает она это тихо, почти беззвучно. И после первой ночи Адам этого даже не понял. Причина влажной наволочки была найдена лишь на следующую ночь. Крошка Джи дожидается, когда папа уйдет, выключит свет и прикроет дверь, а после включит телевизор в гостиной. Только услышав шум телевизора, девочка начинает плакать.

Адам услышал это, когда случайно проходил мимо комнаты дочки на кухню. Он остановился, приоткрыл дверь и замер. На пару мгновений у него сердце перестало биться, потому что она прижимала к груди одну из игрушек, которую выбрал для нее Грин, и, крепко зажмурившись, тихонько плакала.

Девчонка – истинной крови семейства Уайт. На людях может поспорить с солнцем, а в глухом одиночестве – выпустить на волю эмоции. И это проявилось у Реджины уже в этом возрасте. Она умна не по годам. И вся в отца.

Телевизор шипит на маленькой громкости, потому что Адам вслушивается в любые звуки из детской. Он так сильно надеется, что ничего не услышит, но его ожидания не оправдываются. Уайт кусает

губы: из детской доносится тихий плач. Адаму самому хочется плакать вместе с дочкой, потому что он копается в себе, стараясь понять причину слез ребенка.

Днем она активна, улыбается и заливисто смеется, а ночью выпускает из себя вот такого рода эмоции. И непонятно: то ли она не говорит, что ей что-то не по душе, то ли это ритуал у нее такой перед сном, чтобы спалось лучше, то ли она старается держать эмоциональный баланс, что маловероятно, учитывая ее возраст, либо…

Либо по матери скучает.

И такое объяснение кажется Адаму самым разумным. Он встает с места, потирая лицо ладонями, и идет в детскую, дверь которой всегда приоткрыта. Реджине спокойнее, когда комнату прорезает полоса света, она так чувствует себя в безопасности, зная, что кто-то рядом. Адам входит в комнату, и девчушка тут же прижимает игрушку к глазам, будто стараясь скрыть эмоции от папы.

Адам же, в свою очередь, чувствуя, как что-то ноет в груди, присаживается на кресло рядом с постелью и, чуть откинув одеяло, берет девчонку под мышки на руки, прижимая к себе. Джи цепко обнимает одной рукой шею папы, из другой не выпуская диснеевского Тигрулю, и опускает голову на плечо родителя, тихо всхлипнув.

– Тише, девочка моя, – поглаживает ее по спине Адам, стараясь успокоить. – Все будет хорошо.

Малышка всхлипывает, и это в щепки рвет грудную клетку мужчины.

– Папа у тебя так старается. Солнышко, так старается, – покачивается он, закрыв глаза. – Может, ты кушать хочешь?

Она поднимает голову и, убрав рукой с лица волосы, трет глаза. Выглядит это в полутьме ужас как мило, если не знать, что трет глаза малышка не потому, что хочет спать, а потому что соленые слезы щиплют.

– Не хочу, – мотает она головой.

– А что ты хочешь? – старается понять дочку Адам.

Уайт ответ услышать боится. Очень боится. Ведь он правда старается. Он так старается, Господи. И ему не хватает в данной ситуации только одного человека. Арчи. Он страшно нуждается в Арчи.

– К маме.

У Адама в груди что-то взрывается. Взрывается и болит, причиняя почти физическую боль. Как объяснить трехлетней девочке, что от нее отказалась мать? Как дать понять ребенку, что маму она больше не увидит? Адам не может подобрать слов, чтобы сделать это. Он не знает, как сказать ей.

– Мама уехала, принцесса, – убирая ей за ухо волосы, наконец произносит Адам, слегка запнувшись.

– А куда? – склонив голову вбок, интересуется она.

Любознательная, блин. И такая красивая девочка. Реджина почти слепит Адама синевой своих глаз.

«Малышка, ты заслуживаешь знать, что случилось у мамы с папой, но ты пока совсем не готова».

– Далеко, – негромко отвечает он.

– А скоро вернется?

Если бы Адаму дали выбор: отправиться в тур и быть в дороге целый год по всему миру, без возможности видеть родных, или объяснить дочери, где мама, он бы выбрал первое. Дважды выбрал, потому что ему еще никогда и ни от чего не было так сильно эмоционально больно, как от таких, казалось бы, обычных вопросов трехлетней дочери.