Чтение онлайн

Может ли диссидент быть профессиональным? Сложный вопрос. Ведь диссидент — это несогласный. Причем, не только с чем-нибудь определенным, ограниченным теми или иными общепринятыми соглашениями, указами и настроениями. Настоящий, естественный диссидент не согласен, как правило, со всем, в принципе и без исключения. Характер у него такой, обычными людьми именуемый стервозным. Чем, кстати, активно пользуются нехорошие власти, запихивая несчастного в психушку.

Ну, а коли характер, то и профессия, вроде бы, ни при чем. Потому что никому еще не удавалось сделать из характера

профессию. Нет такой профессии — “стервозный”, или “стойкий”, или “неустрашимый”. Эсминец “Неустрашимый” есть, а профессии нет. Как же тогда быть с Серебряковым? А вот, пожалуйста.

Представьте себе нескольких настоящих диссидентов за одним столом. А на столе этом, помимо водки, еще и срочная необходимость о чем-то договориться. Ну, например, о времени общего выхода на демонстрацию протеста. И вот крутят диссиденты эту необходимость и так, и эдак, и водкой польют, и закуской смягчат… и — нет, не получается. Ведь договор требует согласия, а согласиться-то они и не могут. Диссиденты потому что.

Что тут прикажете делать? Ага! Вот тут-то на сцене и появляется профессиональный диссидент. В отличие от своих соседей по столу, он не просто согласен, но согласен сразу со всеми. Скажете, невозможно? Может, и невозможно, но впечатление создается именно такое. Этого под локоток, да на балкончик, давай, мол, старик, покурим. А к тому с рюмочкой, да с воспоминаньицем. А к этой, гордо-надменной, с комплиментиком: эх, мол, Агафья Андревна, а не тряхнуть ли нам чем-нибудь, к делу прямо не относящимся?

И вдруг, откуда ни возьмись, вот оно, согласие, да еще и не простое, а самое что ни на есть сердечное… а что, чуваки, ведь и в самом деле вовремя Сашка подсуетился! Теоретик-то он, конечно, никакой, подрывного пасквиля не напишет, да и отсидок за ним не числится, но вот эта, как ее?.. — организаторская жилка имеется. И хоть сама по себе эта жилка много не нажилит, а все-таки… Кстати, не выбрать ли нам его в председатели?

Так профессиональный диссидент становится в некотором роде начальником. Нет, он по-прежнему не пишет пасквилей, не выходит на площадь, не садится в тюрьму, но зато достойно представляет всех тех, кто пишет, выходит и садится. И между прочим, не сажают его вовсе не потому, что он стучит, как уверяют злые языки. А потому, что профессиональный диссидент дорог нехорошим, но прагматичным властям не меньше, чем хорошим, но стервозным товарищам. Потому, что с ним хоть поговорить можно путем, не то что со стервозными. И не только поговорить, но и договориться. Баш на баш, по-свойски, по-человечески: вы там поумерьте, мы здесь приослабим. Кому от этого плохо? Никому не плохо, всем хорошо.

Именно таким, прямо скажем, незаменимым человеком и был Александр Владимирович. Высокий специалист своего дела. В тайных записях и архивах некоторых компетентных органов он проходил под кличкой “Профессор”. А тайное, как известно, сплошь и рядом становится явным, в противоположность очевидному. На очевидное никто обычно внимания не обращает, потому как скучно. А вот секреты всех привлекают, особенно те, которые “совершенно”. Так или иначе, совершенно секретная кличка вышла наружу и успешно там привилась, как культурный сучок к беспородной сучке. Профессор Серебряков. Звучит!

Поначалу Александр Владимирович относился к новому званию шутейно, даже балагурил на эту тему. Мол, академиев не кончал, за кафедрами и диссертациями не гнался, а вот поди ж ты… А потом посерьезнел. В конце концов, разве он сам себе это звание присвоил? Нет ведь, правда? Даже не просил никого, заявлений

не подавал. Люди присвоили, и не просто люди, а органы, причем компетентные. Тогда чего, спрашивается, зубы скалить?

Назвался груздем — полезай в кузов. У профессоров, знаете ли, жизнь особая: симпозиумы всякие, семинары, академическая полемика на ученые темы. Долго ли, коротко, получил Александр Владимирович персональное приглашение в германский город Мюнхен на некую международную конференцию.

Раньше о такой поездке и думать не приходилось, но тогда времена уже стояли смутные, растерянные какие-то времена, конец восьмидесятых. Все вдруг резко почувствовали себя компетентными, а соответствующие органы, утратив свою монополию, пребывали в раздумье: то ли ловить несметно расплодившихся воров, то ли начать воровать самим. Вопрос непростой, экзистенциальный. Голова кругом идет, а тут еще профессор со своей просьбой… Махнули рукой: нехай едет, хрен с ним.

Заслужил человек.

В Мюнхене Серебрякова приняли не просто торжественно, а с помпой: встречали у трапа, возили к бургомистру, аплодировали стоя, а местное телевидение даже назвало его Александром Четвертым Освободителем, приписав ему лично честь избавления Европы от советской ядерной угрозы. На пресс-конференции профессор привычно примирился со своим новым почетным статусом. В общем согласившись со своим решающим вкладом, он призвал почтить вставанием память других, зачастую неизвестных героев.

Речь Александра Владимировича на конгрессе была преисполнена сдержанного достоинства и здорового прагматизма. Нечего и говорить, что организаторы пришли в полный восторг: уж больно благоприятно выделялся профессор на фоне других, непрофессиональных диссидентов — высоколобых и высокомерных пророков с невежливыми повадками и экстремистскими высказываниями. Вечером накануне отъезда его повезли разлекаться. В компании выделялась яркая красавица-блондинка по имени Леночка, которая, судя по всему, тоже положила глаз на героя Александра, царя-освободителя.

На ужине их посадили рядом. Леночка вовсю кокетничала, невзначай трогала пальчиками за локоть, смеялась, блестя безупречными зубами:

— Если вы царь, то, наверное, любите балерин? Я, кстати, прекрасно танцую…

После ужина спустились в казино. Председатель конгресса сыграл разок в рулетку, посмотрел на часы и откланялся, на прощанье сунув в карман Александру Владимировичу немалую пригоршню жетонов. Понемногу растаяли и остальные; профессор остался с Леночкой, которая вызвалась и дальше быть его добрым гением и богиней удачи. С ней было невыразимо приятно проигрывать.

Когда жетоны закончились, Леночка сказала, что наверху, в ее номере завалялось еще несколько, и она их немедленно принесет, ибо чувствует себя обязанной хоть как-то возместить профессорский проигрыш.

— Что вы, Леночка?! — возмутился Серебряков. — В конце концов, это даже не мои деньги…

— Нет, нет, не спорьте, — решительно отвечала она. — Я принесу. Составите мне компанию?

В лифте Леночка тесно прижалась грудью к его плечу, и профессор наконец осознал, что поднимаются они отнюдь не за фишками. Под утро, уже уходя, он пробормотал ей на ухо, что, кажется, тоже влюбился. Тоже — потому, что в короткие перерывы между ласками Леночка неустанно шептала ему о своей внезапной любви. Во время ласк она об этом кричала. О себе Леночка говорила неохотно. Александр Владимирович успел выяснить, что работает она переводчицей в крупном международном издательстве и, судя по роскоши номера, зарабатывает весьма неплохо.