Лета 7071
Шрифт:
Вонзив локти в стол, Сава вальяжно продолжает:
— Тык вот… Речет мне государь таковы слова, чтоб я, деи, руку к тому делу приложил, понеже дело сие — самое великое!.. с той поры, как Русь святым крещением просветилась!
— Ишь ты!.. — опять умиленно поддели Саву. — А ишо чаво табе баба на торгу гуторила?
Саве хоть и не верили, но слушали с вниманием: ладно и весело говорил Сава, бахвалился и врал, теша свою распутную душу, а заодно потешая и чужие. В кабаке такому говоруну всегда рады.
Даже волынщик, забредший в кабак
Сава дождался кабатчика с медовухой, присосался прямо к братине… Глаза его истомно пучились — хмель распирал его, мутил, но кураж был сильнее хмеля, и Сава, поотдышавшись, важно сказал:
— Будут потеперь на Расеи книги печатные и розуму вам, дурням, прибавят… А може, и убавят!
Сава глумливо захохотал, лицо его зашлось багровой испариной. Переписчик совсем обник от этого Савиного хохота, только глаза его, растерянные и злые, смотрели на Саву как на самого заклятого врага.
— От своего труда хлеб свой стяжаем, — сказал он скорбно и зло. — Нежели государь по миру нас пустит? Книга печатная — погибель наша!
— В Кержаче вона, сказывают, мужик да женка в круге ходят, и дух святой, сказывают, посещает их, — сказал кто-то из дальнего угла. — И об земь их бьет, и в исступлении держит, а посля того исступления мужик той да женка благовестят…
— Лжа! — выхекнул кто-то утробно, как после тяжелого удара, и заковыристо выматерился. — Лжа! Откель им ведать то благовестие?!
— Написано: нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано, — сказал все тот же голос в углу.
Кабак разом притих… Малюта поднялся с пола, направил в дальний угол свой насторожившийся глаз. Один Сава остался равнодушен к услышанному. Протяжно икнув, перекрестил рот, с тоской спросил:
— И чиво?..
— Про книги також молвят… Не нужны, молвят, книги все — ни старые, ни новые, бо спастись по ним нельзя. Нужна, молвят, единая книга — книга золотая, голубиная — сам дух святой! А книги все прочь — потопить в реке иль пожечь в огне и итить на святое место кликать на землю превышнего бога!
Малюта вышел из-за спины Савы, прошел в угол к говорящему, приткнулся к его лицу своим оскалившимся лицом и торопливо проговорил:
— Ну-ка вразуми, вразуми… Не очул я твоих словес!
— Ты — чиво? — откачнулся от него в ужасе мужик. — Чиво ты?.. Бог с тобой! — перекрестил он Малюту и намерился вылезти из-за стола, но Малюта навалился локтем на его плечо и со зловещей ласковостью повторил:
— Вразуми, вразуми добра человека… Не очул я твоих словес!
— Да он чиво, братя? — закричал мужик и пополз с лавки из-под Малютиного локтя. — Рожа-то — ух! — страх господень!
Кто-то потянул Малюту сзади за кафтан, Малюта вырвался и опять к мужику, уже сползшему с лавки на
Из-за стойки выскочил кабатчик, заметушился, запричитал:
— Людя!.. Христом-богом!.. Не трожьте бельмастого! Не трожьте бельмастого, людя!
Чуяла его искушенная душа зловещую тайну Малюты, но для других Малюта был только косматым мужичиной, таким же, как и все они, — без тайн и без зловестий, и они принялись расправляться с ним с таким же яростным завзятьем, с каким нередко расправлялись друг с другом.
Сава кинулся на выручку Малюте… Такого только и ждала его лихая душа, падкая до буйства и злочина. Раздразненная хмелем, она в любой миг готова была сорваться с цепи — и сорвалась. За Савой поднялись и все его артельщики… Отчаянный вопль кабатчика, умолявшего не трогать бельмастого, потонул в горячем рыке двух дюжин яростных человеческих глоток. Бронники и кузнецы, которых было большинство в кабаке, были дюжим народцем — вскоре Савина братия стала выползать из кабака с вышибленными зубами, с расчаученными носами, с разорванными губами, отплевывающиеся, отхаркивающиеся кровью…
Малюта с Савой держались дольше других, зато и досталось им больше всех: Малюта с трудом выполз из кабака, а Сава и выползти не смог — вынесли…
Фетинья целую неделю отхаживала Саву. Как привезла его из кабака, еле живого, бесчувственного, так и не отходила от него ни на шаг.
В тот день прибежал к ней мальчонка из Занеглименья: «Тетка, плотницкие меня послали… Вашего Савку вусмерть убили!»
Запрягла Фетинья лошадь, поехала в Бронную слободу. Думала, за мертвым едет… Но нет, жив был Сава, наполовину, но жив. Иного она, пожалуй, и не заполучила бы в свои руки, а лучших рук для полумертвого Савы и желать было нельзя. Артельщики знали об этом, потому и послали за Фетиньей.
Два дня лежал Сава пластом, на третий — очнулся. Увидел над собой Фетинью, в страхе зажмурился. Долго лежал так, не размыкая век, должно быть, вспоминая все, что мог вспомнить, и стараясь сообразить — почему перед глазами Фетинья.
— Ты, баба? — наконец спросил он.
— Я, Савушка…
— А иде ж то мы — на земле иль уже на небе?
— На земле, Савушка, на земле, родимый… Слава богу!
Сава, пошевелился, застонал от боли и, застыдившись перед Фетиньей своего стона, отвернул от нее лицо.
— Лежи, Савушка, не рушься… Чиво надобно, я подам.
— Хмелен был… — не то оправдываясь, не то гордясь, сказал Сава и протяжно вздохнул, подавливая стон. — Славно…
— Славно, Савушка, — вздохнула и Фетинья.
— А ты ж пошто при мне? — насупил Сава брови. — Кто тебя допустил?
— Бог меня послал к тебе, Савушка, бог… Лежи, родимый, не рушься и не молвь.
— Ох, баба… — Сава искривился — и от боли и от неудовольствия. — Иде ты такая, на мое несчастье?
— На счастье, Савушка, на счастье… Нешто дурна я иль квола?