Лёшка
Шрифт:
— Куда примешь? — схитрил Толя.
Но мама была начеку и не открылась, уйдя от прямого ответа.
— Куда ты сам хочешь, — сказала она и, сочтя, что игра «горячо-холодно» зашла слишком далеко, сердито умолкла. Но, видя, что сын обиженно нахмурился, сказала, оправдывая свою неуступчивость: — Ты пионер, а я коммунистка. Нас много, а дисциплина одна на всех. Хоть и называется по-разному. На твоем, детском, языке — пионерской, на моем, взрослом, — партийной. Тебе со мной нельзя! Не я не велю, дисциплина!
Но у Толи насчет дисциплины были
Осташево, больше деревянное, чем каменное, жило в последнее время без музыки, без песен.
И вдруг Осташево запело. Это было так удивительно, что жители пораскрывали окна и двери и во все глаза уставились на поющих. Их было не то четверо, не то пятеро, но с каждой минутой становилось все больше, потому что, шагая по улице, они то и дело останавливались возле какого-нибудь дома, и головастый крепыш, стриженный под бокс, в кепчонке, задранной на затылок, орал в любопытные окна:
— Володька, выходи строиться!..
И компания, подхватив новичка, шла дальше, распевая во все горло:
Вперед, заре навстречу, Товарищи в борьбе! Штыками и картечью Проложим путь себе…Наблюдающие неодобрительно переглядывались: кругом смертное время, а Тольке Шумову с пионерами неймется. У них, видишь ли, потешный час. И куда только этих неугомонов несет?
А неугомонов прямым ходом несло в военкомат.
Когда Толя открыл дверь с серебряной табличкой, на него обрушился водопад голосов. В комнате, перебивая друг друга, гудели мужчины в штатском, наседая на мужчин в военном. Шла мобилизация.
Толя протиснулся к столу, где шла самая горячая схватка, и тут же попал в поле зрения огромных, как колесные ободья, очков, сидящих на прямом, как штык, носе.
— Тебе чего, мальчик? — грубо спросил человек в очках, прервав дискуссию с каким-то железнодорожником. — Ну?
Человек, чувствовалось, устал, и Толя простил ему грубость.
— С командой!.. На фронт! — крикнул он в тон очкастому и замер, оглушенный собственной смелостью.
Очкастый беззвучно засмеялся и вдруг, озорно сверкнув глазами, скомандовал:
— Гони!
— Кого… гнать? — опешил Толя.
— Команду. Сюда, ко мне!
Толя привел ребят и удивился, что в комнате стало вдруг свободней. А это любопытство прижало собравшихся к стенам, и они, выглядывая друг у друга из-за плеч, с интересом следили за происходящим.
Толя построил ребят и представился:
— Командир Шумов!
— Смирно! — скомандовал очкастый. — Кругом! По домам и родным школам грызть гранит науки, шагом марш!..
…Осташево, прощаясь с летом, било поклоны наступающей осени. Гнуло перед грустной гостьей шеи яблоневых ветвей, бросало под ноги ковровые дорожки листопада, зажигало красные лампы рябин…
Осень хоть и красивое, но в то же время и самое тоскливое время года,
Но им не пришлось бежать из дома. Война сама пришла к ним в дом.
Его подняли среди ночи, постучав в окно. Он отпер дверь и, распахнув, отступил перед кожаным человеком. Сияла луна, и он, черный, прямо лоснился кожей, в которую был одет.
Человек знакомо, в кулак, покашлял, как всегда делал перед «беседой по душам», и Толя узнал: директор Назаров. Но что ему, директору школы, понадобилось от него среди ночи, и почему он весь такой «кожаный», в фуражке со звездой и с пистолетом на боку?
Проверил светомаскировку и включил лампочку. Электричество ударило директору в лицо и исчертило его крупными мазками теней от носа, бровей и губ.
Он не сразу сказал, зачем пришел. Походил, хрустя половицами, поприглядывался к Толе, как покупщик, и вдруг спросил, кого, кроме себя, он, Толя Шумов, может рекомендовать в истребительный батальон.
Сердце у Толи отчаянно забилось. Наконец и ему улыбнулось боевое счастье! В истребительный батальон! На фронт! Куда же еще, раз батальон истребительный? Кого же еще, кроме фашистов, пошлют их истреблять? А директор Назаров… Даже не спросил, согласен он, Толя, или нет? Наверняка знал, что согласен!
Толя с благодарностью посмотрел на ночного гостя. Хорошо, черт возьми, жить, зная, что есть люди, которые верят тебе, как себе, и надеются на тебя, как на каменную стену. Ну что ж, в нем еще никто не ошибался — ни школа, ни пионерская дружина. Не ошибется и истребительный батальон!
Почувствовав, что занесся, Толя мысленно одернул себя: воображала несчастный, о других подумай! И стал вслух припоминать, кого мог с чистой совестью рекомендовать директору Назарову. Назвал, не задумываясь, Володю Колядова, назвал, подумав, других, в том числе и Пашу Меева. Он хоть и подражала, да что за беда, не чужого голоса эхо, а своего!
Назвав, спросил:
— Когда выступать?
Директор Назаров горько усмехнулся:
— Ты, я вижу, на фронт собрался?
— Ясно. А куда же еще? — спросил Толя.
— На фронт… На фронт… — кивнул звездой директор Назаров. — Только фронт, тебя не дождавшись, сам к тебе пожаловал.
Толя, услышав, собрался в комок, как еж перед бедой.
— Фронт? Это мы будем держать фронт? — спросил он.
— Будем, если понадобится… — ответил директор Назаров.