Лёшенька
Шрифт:
Феня охнула, присела на лавку, держась за живот.
– Что? – встревожилась Матрёна. – Болит? Дай посмотрю…Живот-то какой большой… парнишка будет, к Рождеству принесёшь…
***
Матрёна не перестала ходить к дочери, да и странно было бы это: живут по соседству, а ей и за солью не зайди! Где ж это видано? И дочке помочь по хозяйству надо, с животом-то тяжело… Она выкинула из головы слова зятя: «Не смеете и нитку переложить…», однако шарила по дому, когда Константина не было. Свадебная фотография снова висела
Матрёна сновала по чулану, заглядывая в ларь с мукой, в бочонки с соленьями и мешки с зерном.
На сундуке лежала кошка с котятами, не спуская с тётки мерцающих глаз. Четверо котят спали, уткнувшись носиками в материнское брюхо. Матрёна приблизилась к сундуку, вытирая фартуком руки.
– Эк наплодила! Куды их теперь девать прикажешь? Фенька жалостливая, потопить не смогёт… Надо-тка в мешок, да самой потопить, пока никого нет… – пробормотала Матрёна, склоняясь над кошкой. – А пятый где? Пятеро же было…
Зайка настороженно следила за ней, чуя опасность.
Матрёна хотела было взять белого котёнка. Зайка выгнулась дугой, зашипела и вцепилась когтями и зубами в чужие, пахнущие солёным, руки.
Через несколько минут Матрёна с шевелящимся мешком торопливо шла по тропинке, ведущей к Волге. Руки в глубоких царапинах саднили и кровоточили.
– Экая тварь, руки- то как уделала… – плакала и причитала тётка.
Очутившись на берегу, она сунула в мешок камень, крепко завязала верёвкой, с силой размахнувшись, швырнула в реку. Тяжелый мешок сразу пошёл ко дну, на поверхности появились и пропали пузыри. Матрёна постояла немного, наклонившись, помыла окровавленные руки в речной воде, вытерла фартуком, и повернула к дому.
***
Феня подоила козу, процедила молоко и отлила немного в миску для кошки.
– Кис-кис, Зайка, иди сюда! – позвала она.
Кошка не отзывалась. Она не спрыгнула со своего ложа, не заурчала ласково, не стала бодать головой Фенины ноги. Феня приблизилась к сундуку. Кошка лапами подмяла под себя единственного котёнка с пятнышком на голове, мордочка её была мокрой от слёз… Феня охнула, опустилась на пол, поражённая страшной догадкой.
– Господи, что же будет теперь?
***
Сердитая, хотя и немного сконфуженная Матрёна, гремела плошками в тазу.
– Да чё я такого сделала? Завсегда котят топили, куды же их девать? Я же тебе помочь хотела! Ворвалась, как скаженная, окстись!
Феня нервно заплетала и снова расплетала косу.
– Я не просила! Козлиха хотела котёнка, тётка Агафья уже выбрала, и Кривоухов просил. Ты пошто меня не спросила? Лёшенька эту кошку любит, котят Зайчатками назвал, он же меня возненавидит теперь!
– Много чести перед сопляком танцы вытанцовывать! – швырнула полотенце Матрёна. – Кланяться перед ним!
– А ежели
– Из-за котят что ли? Дура ты, Фенька!
– Я у тебя, маменька, завсегда в дурах хожу.
Феня с трудом поднялась, придерживая живот, и вышла из избы.
***
У Сапожниковых садились ужинать. На столе исходила душистым сытным паром гороховая каша, мать нарезала большими ломтями ржаной хлеб. Яшка заваривал в большой миске кисель, выпросив у матери крахмалу. Раздавил в миске горсть вишни, пустил туда струйку крутого кипятка из самовара. Кисель загустел, стал прозрачным и ярко-красным. Яшка попробовал и скривился:
– Кислятина! Мам, а сахарцу дашь?
– Останный кончился, – ответила мать, – в лавке уже давно не продают. В лавке ничего нет, окромя керосина.
– Мы и без сахара съедим, нам и так вкусно, – заверила Полинка.
Она расставила на столе тарелки и ложки, разлила по чашкам кисель. Перекрестившись на икону, сели за стол. Застучали ложки, гороховая каша быстро убывала с тарелок, хлеб как по волшебству исчез со стола, даже кисель стал будто слаще.
Лёша отложил ложку, и замер, прислушиваясь. Глаза его широко раскрылись, ужас и отчаянье исказили личико.
– Мама! Мама!
– Лёшенька, что случилось? Царица небесная! – испугалась мать, поспешно подходя и крестя ребёнка.
Лёша вцепился ей платье и плакал:
– Мама, она утопила Зайчат! Тётка Матрёна убила котят!
– Нет-нет, что ты, Лёшенька… Она не могла, что это тебе почудилось?
– Я слышу, как они пищат в мешке, я вижу, как они умирают, как плачет Зайка… – Он зажал руками уши. – Я не могу! Я больше никогда туда не вернусь, забери меня насовсем, мама Вера!
***
Добрый мужик на попутке согласился подвезти их до развилки. Обрадованный возможностью почесать языком, он всю дорогу трещал сорокой. Собеседниками попутчики оказались аховыми: у матери все мысли были о предстоящем неприятном разговоре с братцем Константином, она отвечала односложно и невпопад, а Лёша отмалчивался.
– Сын-то у тебя балагур – прямо не заткнуть, – пошутил возница.
– Да уж… – не сразу отозвалась мать.
У развилки они сошли. Подхватили свою плетёную корзину с крышкой и побрели знакомой дорогой.
***
Весёлый растрёпанный Константин без рубахи колол дрова, простоволосая Феня в синем сарафане, который очень шёл ей, складывала дрова в поленницу под навес.
– Много не бери, не надрывайся, – поглядывал на неё Константин.
– Я по два полешка всего, Костенька, – отвечала Феня, озаряя мужа сияющим взглядом.
Они были так увлечены, что не замечали никого вокруг. Матери пришлось первой поздороваться:
– Бог в помощь, братец Константин! Здравствуй, Фенечка!