Ленин
Шрифт:
Раввин немедленно перевел, глядя на Ленина:
— Мудрый цадик сказал: «Если наше требование не будет учтено, туча повиснет над вами, а из тучи может пойти живительный дождь или… ударить смертельная молния».
— Мои милые старцы! — насмешливо ответил Ленин. — Можете умолять, доказывать, жаждать, но требовать и угрожать — не смейте! Это привилегия пролетариата! Слышите? Теперь можете идти! Наш разговор закончен…
Он повернулся к ним спиной и молчал. В нем все кипело. Рука тянулась к электрическому звонку.
«Распорядиться, чтобы Халайнен вывел этих „священников“ несуществующего Иеговы, поставить под стенку и выпустить по ним из кольта две пачки патронов».
Однако
Аристократы и буржуазия — естественные враги пролетариата? Никогда! Крестьяне? Эти только до поры до времени являются союзниками, но могут превратиться в самых страшных противников. Нет!
Невежественный, болтливый российский рабочий? Он хорош только в качестве пушечного мяса для разбивания голов безоружным буржуям и интеллигентам, для разрушения достижений цивилизации.
Русские — нетерпеливые, непредсказуемые, непоследовательные, сомневающиеся, мечущиеся между аскетизмом и анархией, не могут заменить евреев, переполненных ненавистью, зато сознательно или наследственно связанны инстинктом «роя».
Таково было неумолимое убеждение Ленина.
Поэтому он не нажал кнопку электрического звонка и терпеливо ждал, пока за последним израильским цадиком не закрылись двери.
Он прошелся по комнате, сжимая холодные пальцы.
Долго думал он над словами цадиков и решил ничего о своем разговоре с ними товарищам евреям не говорить.
— Они подозрительны и бдительны… — рассуждал Ленин. — Могут подумать, что в глубине моей души таится зародыш антисемитизма…
Он еще долго не мог успокоиться.
Ему казалось, что он еще слышит мягкий шелест атласных шуб и тихое сопение вздохов старцев. На него отовсюду остро и пытливо смотрели птичьи глаза в красной каемке уставших век, белели седые бороды и серебристые витки ниспадавших на плечи локонов. Шелестело едва слышное эхо спокойной, уверенной в своей силе и значении угрозы: из тучи может пойти живительный дождь или… ударить смертельная молния…
— Откуда он должен ударить? Когда? В кого? — спрашивал себя Ленин.
В коридоре за дверями щелкнула винтовка постового.
Ленин тихо рассмеялся.
— Попробуйте! — шепнул он и сильно сжал кулак.
Глава XXIV
В Киеве в доме раввината проходило тайное собрание израильских представителей. Здание синагоги и прилегающие к ней строения бдительно охранялись молодыми евреями, стоявшими на углах улиц и в ближайшем дворе.
В зале совещаний за круглым столом сидели серьезные сосредоточенные и встревоженные раввины и цадики в ритуальных одеждах. Посланники общин стояли в глубоком молчании, толпясь и глядя на старейшин неподвижным взглядом.
Поднялся старый, поддерживаемый под локти цадик и сказал:
— Пророк Исаия говорил: «Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святаго Израилева, — повернулись назад [2] ».
Он сел, тряся седой головой и тяжело дыша.
Встал молодой приезжий раввин и, обратившись к собравшимся, сказал:
— Судьи и приверженцы закона Моисеева! Вы поручили мне изучить поглубже важное дело. Я сделал это и бросаю обвинение на головы скрывающихся под чужими фамилиями злобных сынов Израиля. Я установил, что чинят они бесправие и ходят в крови. Это преступление перед Господом, потому что из-за них прольется кровь израильская!
2
Книга пророка Исаии, 1. 4.
Раввины снова подняли старого цадика, а тот потряс рукой и сказал серьезным голосом:
— Повторяю за Иезекиилем слова Иеговы: «Ведь и Я буду делать в запале: не ослабеет око мое, не смилуется, а когда в уши мои будут кричать голосом великим, не услышу их!»
— Аминь! — сказали раввины и цадики, склонив головы.
— Аминь! — вздохнула толпа.
Служащие синагоги поставили на стол урну. Все присутствующие окружили ее. Раввин-обвинитель читал фамилии, а дрожавший столетний цадик доставал из урны карточки.
В зале воцарилась тишина.
Раввин выкрикивал:
— Соломон Шур!
Цадик отвечал:
— Белая карточка.
— Моисей Розенбух!
— Белая…
Это длилось долго. Объявлялись все новые фамилии, после этого отзывался слабый голос старца:
— Белая…
Наконец, когда раввин прочитал:
— Дора Фрумкин…
Цадик поднял карточку над головой и торжественно сказал:
— Черная!
Голосование длилось почти до полуночи. Черные карточки исполнителей смертного приговора достались Доре Фрумкин, Канегиссеру, Фанни Каплан, Янкелю Кульману, Мойше Эстеру и пятерым другим членам еврейских общин, которые предоставили синедриону фамилии добровольцев, готовых уничтожить преступников, которые стягивали на весь еврейский народ ненависть и месть христианского мира.
Зал постепенно опустел. Только цадики оставались в ней долго, кивая головами, вздыхая и что-то друг другу шепча.
В эту ночь был вынесен тайный приговор.
Никто не знал о нем, потому что община, как пчелиный рой, умела действовать согласованно, молчать и скрывать свои намерения.
Одновременно уже в другом месте было решение о смерти ненавистных народных комиссаров, которые распоясывались все больше.
Ленин ни на минуту не прервал свою работу. Он напрягал все свои усилия и способности, чтобы разрушить то, что мешало ему в строительстве новой жизни.
Своими планами он делился с Надеждой Константиновной, а говоря по правде — с самим собой.
Она сидела неподвижно, чувствуя себя предметом, необходимым в данный момент Ленину.
— Социализм… Социализм — это грезы! — говорил он. — Для него недостаточно развита капиталистическая промышленность и слишком немногочисленны пролетарские массы. Нет! Для социализма необходимо что-то еще, что родится здесь и здесь!
С этими словами он ударил себя по лбу и в грудь.
— Не нужен мне социализм! Он невозможен, потому что человечество пока не обладает чувством и потребностью жертвенности…