Ленин
Шрифт:
— Это тебе тоже Остапов сказал? — спросил Александр.
— Нет, это я тебе говорю! — парировал серьезным голосом мальчишка. — Я знаю, что так и будет, ведь народ наш дикий, кровожадный, безжалостный ко всем и вся; к прошлому, которое, подобно настоящему, является для него мачехой, — не привязан; ему не знакомы никакие принципы и не страшны никакие препятствия, кроме жестокой силы, — только она способна его согнуть.
О «Народной воле» они больше не разговаривали.
Вскоре Александр предложил брату совместное чтение трудов Карла Маркса.
Книги эти захватили Володю сразу
Из-за них он бросил любимых римских классиков и больше не листал для удовольствия замечательный «Реальный словарь классических древностей» Любкера. Выучив наспех необходимые уроки, он принимался за Маркса, делая пометки и исписывая целые страницы собственными мыслями.
Когда старший брат смотрел на него в изумлении, он говорил возбужденным, восхищенным голосом:
— Вот это вам нужно и — ничего больше! Здесь — тактика, стратегия и несомненная победа!
— Это подходит для индустриальных стран, а не для нашей святой Руси с ее деревянными сохами, курными избами и знахарями! — возражал брат.
— Это подходит для борьбы одного класса против всего общества! — отвечал Владимир.
В гимназии все было по-старому. Ульянов по-прежнему оставался первым учеником. Ему удалось бы сохранить это звание, даже если бы у него не было такого усердия и способностей.
Гимназисты значительно отставали от него.
Некоторые из них не вышли за рамки безнадежного мещанства. Шестнадцати- или семнадцатилетние парни погружались в пьянство и азартные игры в карты; предавались разврату, совершая ночные вылазки на окраины, где среди темных улочек, угрожающе, нагло горели красные фонари публичных домов; нагло крутили романы с горничными, швеями и приезжавшими в город на заработки деревенскими девушками.
Никто ничего не читал, ничем не интересовался и не увлекался. Единственная мысль двигала ими. Правдами и неправдами окончить гимназию, затем университет или другое учебное заведение, стать чиновником и вести спокойную беспечную жизнь, озаряемую иногда большой взяткой, новым рангом, орденом или продвижением по службе.
Это был период душевной смерти, подлости характеров, рабского молчания и безграничного лизоблюдства — тоскливое, прогнившее жизненное болото, на которое ступила тяжелая стопа Александра III; период, в котором церковь, наука, таланты согнулись перед мощью династии. Это была тишина перед ужасной бурей, терзающее, вызывающее тревогу молчание, от которого убегали в безвольную покорность, бестолковый быт, существование, руководимое с высоты трона помазанника Божьего.
Поняв это, Владимир простил «Народной воле» беспочвенную и отчаянную мечтательность. Он чувствовал, что это был стихийный протест. Дело было не в народе и не в России. Надо было встряхнуть всю страну, заставить ее выйти из состояния апатии хотя бы ценой взрыва адской машины.
Однако нить дружбы и духовной близости между ним и братом без видимой причины прервалась. Владимир был для Александра слишком трезвомыслящим, смело смотрящим правде в глаза, строгим. Кроме того, он не скрывал, что не считает брата прирожденным революционером.
Александр писал научный трактат. Целыми днями сидел, согнувшись над микроскопом, изучал каких-то червей.
«Настоящий
Владимир почувствовал себя очень одиноким.
У него не было никого, с кем он мог бы поделиться волнующими его мыслями.
Оставался только Карл Маркс. Дерзкий, холодный мыслитель открывал мальчишке новые и все более захватывающие истины.
Владимир очень обрадовался, получив в одно из воскресений приглашение от профессора Остапова, которого очень любил. Молодой, с бледным, почти прозрачным лицом и карими глазами, учитель встретил его с сердечной фамильярностью.
Пожимая руку, он сказал:
— Я давно хотел пригласить вас к себе, чтобы извиниться за глупости, которыми чаще всего угощаю в классе. Впрочем, для всех остальных они очень даже удобоваримы, кроме вас, который, насколько я понял из ваших ответов, не только много читал, но и смог понять, чем является наша прекрасная действительность, — я всегда чувствую конфуз!
Растерянный Владимир что-то бормотал.
— Нет, прошу не возражать! Я ведь и сам отдаю себе отчет в том, что делаю, — перебил его профессор. — Но что же вы хотите? «Рада бы душа в рай, да грехи не пускают»! Я не герой! Боюсь собственной тени, не говоря уже об окружном кураторе или губернаторе. Да вообще слабый я человек, очень слабый!
Он проводил гостя в гостиную, в которой сидели еще несколько, видимо, приезжих гостей. В городе Володя их никогда не встречал.
Один из них, одетый в студенческий мундир, рассказывал о жизни в столицах.
Образ, описываемый им с воодушевлением, ораторским талантом и иронией, еще сильнее утвердил Ульянова в мысли о целесообразности существования хотя бы партии мечтателей «Народная воля».
— Господа! — закончил студент свой рассказ. — Я был, как известно, сослан в Сибирь и скажу вам, что там во сто крат лучше, чем в Петербурге, под заботливым крылом его цесарской милости, светлейшего государя Александра Александровича всея Руси! Там есть ненависть и ожидание чего-то нового, неизбежного. В столице — тьма египетская и клейстер; в мозгах — семь тощих коров фараоновых!
— Безнадежная ситуация! — буркнул один из гостей.
— И да, и нет! — воскликнул студент. — Все стараются ни о чем не думать, но все-таки чувствуют, что это не продлится долго. Что-то должно случиться!
— Но что? — спросил Остапов.
— Не знаю! Только одно не вызывает сомнений — все больше людей проходит отлично организованный университет — тюрьму! Выходят оттуда людишки, готовые на все! — сказал он смеясь. — Это не будут наши доморощенные якобинцы с лояльными душонками, несмотря на спрятанные за пазухой театральные бомбы!
Барбаросса
Морской авантюрный роман
Приключения:
исторические приключения
морские приключения
рейтинг книги
