Чтение онлайн

— Стало быть, мы все даром получаем зарплату? В лучшем случае барахтаемся впустую. В худшем — шаманим сами для себя.

— Именно, — сказал гость с твердостью. Он отошел к окну и глянул в сад. Соседская девочка ткнула палочкой в розовый воздушный шар, и он разлетелся брызгами. Девочка не заплакала, а хитро оглянулась: не видели ли взрослые. Ковалев усмехнулся и отошел от окна.

— Слушайте, Ковалев, ведь ваши построения до ужаса шатки. Неужели не видите? Они держатся лишь на одном этическом посыле. Так

не бывает.

— Напротив, так и бывает. Сначала этический посыл, потом научный результат. Лишь возмутившись однажды тем, что церковь присвоила себе право объяснять устройство мира, можно было начать изучать этот мир. Так проснулась наука.

— Ничего подобного! — вскричал упоенно Беглай. — Науку создал эксперимент!

— Эксперимент? Их вокруг сколько угодно, в том числе завтрашних Но только этическая сторона сознания говорит нам, на что именно сегодня надо обращать внимание. Вы никогда не задумывались, отчего Галилея увлекла качающаяся люстра в соборе? От скуки, профессор. Нестерпимо скучно стало слушать мессу в соборе в конце XVI века. И Галилей открыл формулу маятника. Вот и все.

Профессор тихонько засмеялся.

— Вы увлекающийся человек, Ковалев. Из ваших построений может следовать что угодно. Например, что факты Контакта регулярно происходят, но мы их не видим.

— Конечно. И только потому, что они не таковы, каких мы ждем. Может быть, дети или… деревья уже умеют воспринимать их, почему бы нет? Ведь разложение света было известно тысячи лет — в росе, радуге, в игре граней.

— Ага! — сказал Беглай. — Дети и деревья! Старая идея неосознаваемого знания?

— Скорее, непрочитанного письма. Вы помните о работах с дельфинами? Тогда, в шестидесятых годах, нас осенило, что мы забиваем на костную муку, быть может, разумных существ. Это так потрясло общественность, что охоту на дельфинов запретили повсеместно. Ваш диплом был по структуре дельфиньего языка, профессор, вы помните? Вы еще любили представляться девушкам как специалист по языку, которого не знает никто.

Профессор вздрогнул и оглянулся. Внизу шумели с обедом. Ковалев подготовился к беседе лучше, чем ему показалось вначале. Беглай встал и прикрыл дверь.

— Мы мешаем, шумим, — сказал он. — Если хотите, история с дельфинами оказалась неудачной попыткой Контакта. Но там мы были пришельцами.

— Вот именно, пришельцами, — сказал Ковалев. — И когда стало ясно, что они не ровня нам по разуму, мы сразу потеряли к ним интерес. Работу с дельфинами продолжали одиночки, которым больше некуда было деваться. Тогда вы и сменили кандидатскую тему.

Беглай был уже готов к дальнейшему разговору. Он понял, что Ковалев знает о нем все. «Интересно, откуда?» — думал профессор.

— Курите? — спросил он, включая привычные силы сопротивления.

— Боже упаси! — отвечал Ковалев простодушно.

И тут Беглай

вдруг подумал, что нет, это не неудачники остались в опустевших дельфинариумах. Он вспомнил бетонный мол в Малом Сунсехе, яркую золотую полоску заката, алое облако над пляжем и морем. Девушка стояла в черном купальнике на самом конце мола и молча смотрела, как они шутовски бросали монетки в море, чтобы вернуться. Куда? Когда? Потом он понял: она смотрела не на них, веселых беглецов, не на него (все было сказано вчера), а на обезумевшего дельфина, летавшего в водах малого бассейна. Остались не безутешные неудачники, подумал он, остались те, кто поверил и полюбил.

Почему-то эта мысль стиснула сердце и прибавила уверенности. Чувство, интуиция — они протаптывали дорожку к разрушению умозрительных построений ковалевской леммы. Где-то внутри монолита ее пробежала тонкая, словно волос, первая трещинка.

— Все же я не понимаю главного, — профессор был теперь спокоен, он принял игру Ковалева. — Из леммы следует, что они не пойдут на Контакт до тех пор, пока мы будем этого хотеть.

Ковалев кивнул.

— Да. Но как они узнают, чего именно мы хотим?

— От вас же. Эти вопли на нескольких радиочастотах, теорема Пифагора в закодированном виде… серия Лаймана, серия Пашена. А кодировки? Текст телеграммы способен больше сказать об отправителе, чем пухлый том анкетных данных.

— А вы не допускаете, что мы можем их обмануть?

— Полноте, — сухо отвечал Ковалев. — Это вам не по карману. По мощности сигнала можно узнать о цивилизации все. Энергия, профессор, энергия. Вы даже не освоили управляемый термоядерный синтез.

Легкие облачка то закрывали солнце в раме окна, то уходили. Летний день стоял в зените.

«Что за разговоры мы ведем? — думал профессор. — Что за чудик? И он в чем-то прав, черт бы его побрал… Где же обед?»

Только теперь профессор заметил, что Ковалев вновь держит старую доску под мышкой. «Э-э, — подумал он. — Вот и второе следствие. Даст по башке иконкой, и привет».

— Зачем вам доска? — спросил он грозно.

— Это аргумент в мою пользу, — отвечал Ковалев. — Не беспокойтесь, не трахну.

«Ах, черт! — сказал себе смутившейся Беглай. — Да нормальный он, нормальный».

— Итак, вот второе следствие леммы: для осуществления успешной связи с внеземными цивилизациями нужно не только прекратить все попытки Контакта, но и научно доказать единственность человеческой, нашей, цивилизации во Вселенной. То есть доказать, что Контакта в принципе быть не может.

— Это невозможно! — вскричал Беглай.

— Невозможно прекратить вашу деятельность? — спросил Ковалев.

— Не паясничайте! — закричал профессор. — При чем здесь это? Невозможно лишить нас надежды, невозможно запретить целую область науки! Это мракобесие!