Лёха
Шрифт:
Раскисать не дал дояр, посчитавший видно, что вчерашний день отдыхали — и хватит. Потому пришлось вставать и идти к вездеходу. Осмотр особо не порадовал — бензина было на самом донышке, что показал всунутый в горловину бака прутик. Не без опаски, напрягая травмированную голову, Лёха попытался завести агрегат и к немалому изумлению водителя машина послушно завелась. Порадовавшись суеверно-уважительным взглядам бурята и Семенова потомок сумел не рассмеяться, а сохранить протокольное выражение лица, заглушил мотор, поставив вездеход поудобнее. Потом не торопясь принялись за инвентаризацию имущества. Долго копались в сумках для плащ-палатках,
— Руки подними! — велел Лёхе дояр.
Потомок не стал спорить, а послушно задрал лапы. Семенов и его товарищи внимательно осмотрели Лехе подмышки, причем Середа удивился тому, что у летного писаря подмышки чисто бритые и артиллерист даже заподозрил было то, что, наверное, Лёха татарин, потому как вроде татары бреют себе все и везде. Семенов, как человек практический, подумал было, что у потомка уже были вши, вот и следы лечения.
— Что? Вши? — искренне удивился и даже испугался Лёха.
— Ну да. А ты что думал? Не горностаи же. Немец-то по железякам судя повоевал уже, а в Польше этого добра полным-полно. Народ там бедный, диковатый. У нас там старшина Карнач побывал во время освободительного похода. Очень удивлялся — мужчины даже в деревнях в шляпах и костюмах, как телигенты какие, а все вшивые. И не моются. Нет такой привычки. И у немцев тоже этого нет, вот вшивыми и ходят.
— Немцы ванны принимают! — уверенно сказал в ответ Середа.
— Да хотя б и так — много ты тут ванн видел? — обрезал его Семенов.
— Ладно вам, что мне-то делать — тоскливо спросил Лёха, судорожно вспоминающий, какие страшные болезни разводят и передают вши.
— Да сейчас почистим, пропарим. Мышки у тебя бритые, так что воши не зацепились, и гнид нету. А так бы спалили бы тебе шорсть или сбрили. Черт, ни одной бритвы на четверых нет, все фрицы себе оставили.
— А в голове, в голове нет ничего? — волновался Лёха.
— Этого не скажу, голова у тебя не прозрачная. Ты видно про волосы спрашивал?
— Кончай дурковать. Слушай. Я серьезно!
— Да не волнуйся ты так, справимся. Подумаешь. Вши. Эти к слову платяные, точно. А они границы не нарушают. Те, что платяные — те в одежке, те, что волосные — в волосах, ну еще (тут деликатный дояр смутился немножко и смущенно продолжил) — мандавошки. Они в паху водятся. Надо кстати там у тебя посмотреть, фриц-то покойный бравый был, вполне, мог и намотать.
— Не Фриц, его Карлой звали — поправил буквоед Середа, блаженно
— Да хоть Гинденбургом — огрызнулся Семенов.
— Вы такие спокойные, словно с вошами все время дело имели — удивленно заявил Лёха, поспешно выбираясь из возможно заразившихся от мерзкого кителя штанов.
— Экие у тебя труселя знатные! Пышные труселя, прямо сказать — оценил артиллерист нижнее белье менеджера. Семенов переглянулся с бурятом, забыли как-то, что штанцы, в которых к ним потомок вышел, на человека неготового оказывают зубодробительное впечатление.
— Ну, так мы же не шатбные, нас постоянно то санинструктор ротный, то фершал батальонный проверял. Потому как вшивый красноармеец — это ЧП. Сыпной тиф и прочие гадости. Для того и головы бреют и вещи смотрят и пропарка, если что в вошебойке. Да все давно с Гражданской уже отработано — пояснил колхозник.
— Во, я ножнички нашел! — сказал возившийся в наваленном на вездеходе неугомонный Середа.
— Ты что там копаешься? — спросил Семенов.
— Да руку перевязать хочу, побаливает, а тут как раз аптечка — сейчас почитаю что зачем. Ножнички же ему волосню посрезать в срамном месте как раз. Дать?
— Давай!
Лёха не очень сноровисто стал стричь свои курчавые шерстяные залежи, по возможности старательно осматривая каждую прядку, боясь увидеть на волосках только что показанные ему на одежде небольшие — миллиметра по три в длину серо-коричневые полупрозрачные веретенца с лапками на передней части.
Тем временем Середа с Семеновым переглянулись и прыснули оба.
— Да чего вы! — рассердился и так обиженный судьбой потомок.
— Постриг принял?
— Да.
— И ничего не нашел?
— Ничего. Вроде как.
— И правильно. Портки-то носил с фрица Середа. Ему и волноваться. А он не волнуется. Знаешь почему?
— Да хватит тебе тянуть! — взвыл Лёха.
— Не чешется у него. А где вши — там чешется. Ладно, постригся, хуже не будет. Давай, иди мойся! Вода готова — велел Семенов.
— А китель? Выкинем?
— Зачем? Сделаем самодельный утюжок и прогладим одежку по швам. Воши и пригорят вместе с гнидами. Солдатская смекалка, как Уланов говорил.
— Что еще за утюжок?
— А котелок вон — кладешь в него угольки, он нагревается — и через мокрую портянку пропаришь. Дешево и сердито.
После мытья менеджер почувствовал себя счастливым. Такая радость обуяла, что давно подобного не чувствовал. И даже насморк приутих. Помытые места уже и не чесались вроде, и как-то все стало казаться куда как в более радужном цвете. Но радоваться жизни и предаваться неге не дал артиллерист, натеявший чистить свой парабеллум и заставивший и менеджера достать свой новоприобретенный блестящий «Штайер». Бурят примостился рядом с карабином, а Семенов наоборот зарядил свой пулемет и тот стоял рядом в полной боеготовности.
— На тот случай если кто припрется — а мы тут все в разобранных деталях — пояснил он вопросительно посмотревшему на него Лёхе.
Чистка получилась, в общем, не удачной — сначала обломилось у бурята — шомпол оказался непривычно короткий, и прочистить им ствол было невозможно. Потом долго копались с парабеллумом, который артиллерист сумел разобрать, а вот сложить головоломку обратно оказалось очень и очень непросто. Свой пистолет Лёха даже и разбирать не стал, свои способности в сборке — разборке он критически оценил как никакие ровно от слова вовсе.