Чтение онлайн

Поднявшись с подоконника по лестнице на балкон, я выбрал из доброй полусотни разнокалиберных досок, многие из которых осыпались и зияли белоснежными заплатами, две целые, поменьше размером. Потом прихватил ещё одну. Для старушки в белом платочке. Подарок.

Попытался протолкнуть самую маленькую доску между порогом и полотнищем двери — не проходит. По одной втащил на подоконник, переправил через решётку, сам перелез.

Иконы по одной ловко подхватил Юрка, хотя окно было высоковато. Тогда мне подумалось: зачем было лезть на крышу? Ведь окно ниже.

— Сигай на траву, — предложил мне сообразительный друг, успевший натаскать под окно большую кучу бурьяна.

Я

повис на вытянутых руках и прыгнул. Удачно. Лишь малость зашиб левый локоть да пятки заможило, когда приземлился. Но это ерунда. Не в счёт. Мало разве всяких царапин, порезов и ссадин набирается подчас даже за один день — не обращать же на каждую внимание — послюнявишь, и сами быстро заживают.

Травой мы тут же очистили от грязи лицевую сторону разрисованных досок. И я вспомнил, что уже встречал такие картины, а точнее — портреты (прошлым летом).

Мне вспомнились и другие иконы.

…Я прибежал к товарищу и однокласснику Майке Клещёву, который жил в доме, выходившем фасадом на улицу Пушкина, как раз напротив двора, где произошла памятная история с больным котёнком, вытащенным нами со Славиком из поганой ямы за общежитием трамвайщиков.

Май, с которым мы летом общались через открытое окно (его мать строго-настрого наказала никого из своих друзей в дом не пускать — такая недоверчивая была), отсутствовал.

Я припустился к себе домой, но не через двор, где находился барак трамвайщиц, обогнув который, можно было сразу попасть в наш огород. Миновав проезжую часть улицы, свернул направо, перелез через высокий забор, спрыгнул с него в чужой двор, соединённый с другим двором — Свободы, двадцать восемь. Там, в подвале одного из домов, жил мой друг и однокашник Юрка Бобылёв. К нему-то я и устремился, но неожиданно столкнулся с Алькой Каримовым, тоже свободским знакомым пацаном из нищей воровской семьи.

Увидев, что кто-то прыгает через забор, Алька дал дёру к щели в заборе, но, оглянувшись и узнав меня, остановился и выматерился.

— Нарыхал… меня, Рязан! Ты чево тут?

— К Бобыньку бегу. А ты как здесь оказался?

— Святых шмаляю! [66]

— Как — шмаляешь?

— Как-как? Из рогатки.

— Ты что — чокнулся?

— А чо с имя делать? Тама больше ни хрена нету. Кто-то скок [67] раньче меня залепил в хату.

Двух старушек все знавшие их или видевшие называли монашками и сестрицами. Они всегда ходили только вдвоём, часто — взявшись за руки. Кое-кто из соседей подавал им милостыню. Жили они впроголодь.

Умерли неожиданно, сначала одна, а за ней вскоре последовала и другая. Говаривали и другое: они одновременно вдвоём ушли из жизни. То ли угорели, то ли просто так получилось. Их куда-то увезли (они были одинокие). Ветхий домишко, в котором они ютились всю жизнь до глубокой старости бобылками, какие-то начальники опечатали, и сразу же дом кто-то разграбил. Да что можно взять у нищих? До Альки Каримова эта весть дошла слишком поздно; любители поживиться чужим обчистили осиротевшее жилище с большим проворством, дочиста.

Желающих поселиться в нём не нашлось, якобы потому, что перед смертью старушки-сестрицы, по слухам, кому-то пророчили: кто на

наше место придёт, того постигнет та же участь. И вроде бы предсказание почивших якобы вскоре подтвердилось: какой-то бродяга решил переночевать в роковой избушке, и его нашли мертвым на их кровати с истлевшим, наверное дореволюционным, матрацем, который даже воры не взяли. Я не верил в эти бабушкины сказки, но избушки сестриц-монашек сторонился. Алька же Каримов не постеснялся обшарить страшноватое жилище, снял со стенки две закопчённые иконки (я их назвал «картинками») и сейчас наслаждался стрельбой по ним гальками из рогатки.

— Шмальнёшь, Резан. Слабо? — подначил он меня и указал на прислонённые к бревенчатой стене «картинки».

— Не. Поглядеть бы, что на них нарисовано.

Любопытство овладело мною вдруг.

— Не трожь, не греши, — предупредил меня Алька. — Я их надыбал. [68] Хошь, бери. За гроши. Сколь дашь?

— Они же чужие.

— Штрунди дуба дали. [69] Теперича они мои. У тебя ашать [70] дома есть што? Цимус [71] какой-мабудь? Бутенброд с тушёнкой?

Однажды постоянно голодный Алька увидел, как я на берегу Миасса во время уженья рыбы подкрепляюсь бутербродом, только вовсе не с жирной американской тушёнкой, а с советской тощей килькой, выкупленной по продуктовым карточкам, как мясо. С тех пор он, наверное, и уверовал, что Рязановы одними деликатесами питаются.

— А за иконы (он знал как называются эти «картинки») жрать тащи чево-нибудь. Набздюм. Пиисят на пиисят!

— Какие пятьдесят? — недоумённо спросил я.

— Ты чо, феню не секёшь?

— Нет.

— Половину бутенброда гони! Аль цельный!

— С чего ради, Алька? Да и нет у нас никаких бутербродов.

— Што есь, то и тащи. Я заявил — мне положено. Жрать охота. Кишка кишке протокол составляет.

— Так бы и сказал, что есть хочешь. У нас лишь хлеб чёрный имеется. Гренками называется. Жаренный на маргарине.

— Сойдет. Только ты кота за хвост не тяни. Я тебя здесь подожду.

— А ты больше в иконы не пуляй. Честно?

— Чесно.

Алька кусочек хлеба, принесённый мною, целиком запихал в рот, продолжая смотреть на меня алчными глазами.

— Ещё есь?

— Нет.

— Божись!

— Чего божиться? Оправдываться, что ли, перед тобой?

— Вы богатые Ризаны. У вас всю дорогу найдётса што пожрать!

— Мама у нас по полторы смены вкалывает. На заводе. А ты думал, нам с неба всё сыплется?

Я не испытывал боязни перед Алькой. Но и понимал, что он голодный парень. И ему надо по возможности помочь. И ворует-то он, чтобы не умереть с голоду.

Сейчас, поглядывая на «картинки», я твёрдо произнёс:

— Никаких бутербродов у нас, Алька, нет. Картошки ещё осталась немного.