Чтение онлайн

– Этому только разок посмотреть, – бормотал купец, косясь на Безрода. – Махом выведет чистую воду.

Двоих, с бегающими глазками, Безрод отмел сразу.

– Да и мне они что-то не глянулись. – Купец почесал седой загривок. – Глазками так и зыркают по сторонам. Больно хитры.

За двоих поручился Моряй. Купец быстро сошелся с людьми Безрода, многих из которых знал.

– Этих знаю, как облупленных. Добрые вои. Море любят. Не прогадаешь.

– Так и быть!

Троих знал Рядяша. Обнялись, точно старые друзья. Люди соловейского воеводы Добродела. Уцелели после нашествия оттниров, и вот куда судьбина забросила. Она же, злодейка, и домой ведет. Один поперек себя шире, под стать Рядяше, второй здоров и румян, будто только что вылез из-под кузнечного молота, третий сам похож на молот – телом

сух, да головой тяжел. – Знаешь, чем врага бьет? – ломаясь в поясе от смеха, Рядяша показал пальцем на третьего. Безрод мотнул головой, откуда же знать!

– Головой! Убивает насмерть! С одного удара!

Головастый смешно приглаживал волосы на лбу и смущенно улыбался. Что есть, то есть. Даже если меч в руках, убить врага головой – милое дело.

– Бью ровно молотом, – буркнул вой. – Так и хожу с той поры Молотом. Привык уже. Вои долго отходили, отирали слезы, держались за животы. И совсем уж неожиданно встретил Безрод на пристани Торжища Великого… Болтуна, того самого пятьдесят четвертого человека с Чернолесской заставы. Без слов крепко обнялись, говорить просто не смогли, в горле пережало. Тогда Болтун прикинулся своим, в доспехе оттниров доплыл до ближайшей стоянки, там сошел на берег – и растворился в вечернем тумане. Теперь без лишних уговоров согласился влиться в дружину, уходящую в родную сторону.

С миру по нитке и набрал гребцов Дубиня. Выкатил для обеих дружин бочку вина и первым осушил чару.

– Вот мы и нашли друг друга, дети мои, – поучал купец. – Теперь я вам заместо отца, а отца надобно чтить. Чару подносить раньше всех, кусок подкладывать сочнее, а девку послаще. А буде пожар случится – выносить из огня первым…

Дубиня сам показывал город Безроду. Прохожие, кто еще помнил прошлогодние слухи, оглядывались на человека со шрамами по всему лицу. Очень похоже на ту байку, что загуляла в городе по зиме. Дескать, воитель со шрамами на лице, извел всех полуночных поединщиков и срубил самого ангенна оттниров.

Безрод лишь ухмылялся. К своему лицу привык, теперь пусть местные привыкают.

– Самый большой рабский торг там. – Дубиня показал рукой на приморский конец. – Там просто рабы, там вои для выкупа, там пленные для мены, там все…

Сивый кивал и запоминал. Пригодится.

День отхода выдался ненастным. Вои не плакали, – так небо прослезилось. Заныл хмурый, холодный дождик, заненастилось море, посерело, разлохматилось пеной. Люди Безрода в утренней заре по одному взошли на Улльгу. С ними Сивый простился еще вечером, дабы утром не травить душу ни себе, ни им. Горчил мед в вечерней заре, горчила снедь, не играли шумных песен, не хватали девок за крутые бока. Злые да мрачные, глотали мед и кусали усы. Сами себе показались одноногим калекой, у которого из рук выбили клюку. Парни чувствовали себя так, как если бы посреди битвы с плеч сорвали кольчугу и отобрали меч. Иному зябко глядеть Сивому в глаза, а им ничего, попривыкли. Зато холодные глаза вымораживают страхи, сомнения и рассудочную опаску. И вот все кончилось. Через миг-другой отдадут причальный конец. Вои мрачно оглядывали берег, но на глаза попадался лишь Тычок. Знали – Безрод стоит где-то в укромном месте и оттуда провожает взглядом. На открытое не выйдет. Ни к чему. Над людьми встал Щелк. Его оставил вместо себя Безрод, а вои приняли нового воеводу без возражений. Под Щелковым ножом пал черный баран, и Морской Хозяин благосклонно принял жертвенную кровь. Грянули веслами о воду. Прощаясь, Тычок отчаянно махал, но помахать в ответ молодцы не могли, руки были заняты веслами. Помахал Гюст с Улльги, помахал Моряй, правивший второй ладьей, помахал Дубиня, хлопнули приспущенные паруса, и торговый поезд повернул нос в родную сторону.

Сам себя считал одиночкой, не связанным братскими и ратными узами, а все выходит по-другому. Тяжело оказаться просто человеком, снова осиротевшим. Безрод стоял позади торговых складов, глядел из-за угла на уходящие ладьи и крепко сжимал зубы. Горько усмехнулся и запел: – Я, дружину славную по свету водя,

Будь ко мне поласковей, долюшка моя,

Видел, как рождается за морем заря,

Будь ко мне поласковей, долюшка моя.

Стану в битве страшной сам себе судья,

Будь ко мне поласковей, долюшка моя.

И

умчит нас, павших, быстрая ладья,

Будь ко мне поласковей, долюшка моя…

Вся пристань, опустив руки, заозиралась. Густой голосище, от которого мурашки разбежались по спине, играл откуда-то из складов. Песня уносилась в море, и оттуда, с только что ушедших ладей, на берег прилетел такой рев, что береговая стража схватилась за мечи. Неужели ладейный дозор проморгал захватчиков? Взбудораженный люд потянулся на голос – и за углом складов купца Поряски нашел невзрачного человека в овчинной верховке, который наливал воздух вокруг себя силой летнего грома. Сухой, седой, страшное лицо обратил к богам, – налетает ветер, срывает с уст еще теплые слова и уносит в море… Вечеряли вдвоем. Трапезная как-то вдруг опустела, стала тиха и неуютна. Тычок превратился в тень, ходил по избе тишок да молчок, как воробей, клевал что-то в углу стола и постоянно хлюпал носом. Девки, ровно мышки, шуршали туда-сюда, косясь на гостей. Безрод, не хмелея пил, не пия хмелел, мрачнел, хмурился и глядел прямо перед собой.

Тычок еще спал, когда Безрод вышел на улицу. Будить старика не стал. Незачем его за собой таскать. Пусть проспится. Добрый мед снес егозливого балагура с ног, как будто дубиной кто-то огрел.

Сивый ухмыльнулся. Город только-только просыпался. Мастеровой люд разводил огонь в печах, купцы отворяли ставни, оживали торжища. Шел знакомой дорогой. Не далее, как вчера этой же дорогой шел с Дубиней, – и захочешь, не заплутаешь. Вот и рабский торговый конец. Устроили около пристани, не тащить же рабов в самую середину города через все концы! Мужской торг устроили отдельно от женского, ближе к морю, женский расположили ближе к городу. На мужском торжище уже стояли хмурые вои. Заглядывали в лицо каждому, видимо, своих искали. Сивый, не глядя, миновал мужской рабский торг и ушел в женский. Ну, доля-долюшка, смейся в голос! Разом больше, разом меньше – не страшно. Не привыкать.

Безрод вошел в первый попавшийся загон. Хозяин равно презрительно косился и на рабынь, и на покупателей. Сивый усмехнулся, кто заставил его заниматься столь ненавистным делом? Даже зад не оторвал от скамьи. Только прищурился, глядя на входящего Безрода.

– Знал, куда идешь, – только и буркнул хозяин, высохший усач с усталыми глазами. – Выбирай!

Рабыни стояли в одних исподницах, искоса поглядывая на вошедшего, а когда Безрод повернулся к женщинам лицом, у многих дыхание перехватило. Только не этот! Боги, только не этот! Если суждено быть проданной, – только не этому! Человек со страшным лицом, видимо, людей живьем ест. В загоне было тепло и светло, хозяин не поскупился. Печь топил дровами, не жадничая. Летом торг вынесет на улицу, девки будут стоять на дворе, нынче же, весной, дело терпит. Рано еще.

Безрод оглядел рабынь. Кто откуда. Светловолосые, черноволосые, высокие и низкие, статные и кривые, молодые и не очень. В наложницы, на кухню, в поле, в мастерскую, а одну, здоровенную девку с глуповатым лицом, хоть сейчас в кузню молотобойцем, будь кузня бабьим делом. – Это все?

– Все, – буркнул хозяин. – Завтра будут еще. А пока все.

Первая в ряду. Откуда, из каких краев ее взяли, Сивый только догадывался. Дивные волосы, вороные кони позавидуют. А лицом не вышла. Неказиста, черный глаз так и сверкает злобой, второго из-за волос не видать. Говорили, будто на полудне живут черноволосые люди, – там и солнце жарче, и зима бесснежна. Несколько купцов оттуда даже до Сторожища добрались. Как и говорили, они оказались черноволосы и черноглазы! А еще болтали, что снега там на самом деле не бывает, не врали рассказчики. Но как же без снега? Исскучаешься. Только холодком потянет, нос по ветру тянешь, снежок вынюхиваешь. Тоска. – Из каких ты мест, красавица?

Черноволосая подняла голову, отбросила волосы с лица и черными глазами взглянула на Безрода. Думала, зло глядит, думала, поймет сивый покупатель, что люта душой, и откажется покупать. Да куда там. Самой холодно стало, зазнобило. Отвела глаза.

– Я из мест, где женщина умеет быть молчаливой и довольной малым, – грудным голосом произнесла черноволосая, а сама глазами так и сверкнула. Губы говорили одно, глаза другое. Валяться тебе, мой господин, с ножом в спине на заднем дворе, среди овец и свиней, в первое же полнолуние.