Ледобой
Шрифт:
Сивый доковылял до берега. В прибрежных камнях упрямо сражался со сном Щелк. Зубы сцепил, лицо мокрое, наверное, морской водой сон прогонял, но все равно глаза сами собой закрываются.
– Полно. Спать иди. Сам постою. – Безрод взглянул мимо Щелка, туда, где море целовало небо. Оба стыдливо прикрылись от любопытных глаз полотнищем тумана. Со Щелка мигом сон слетел. Воин сузил глаза и уставился на Безрода, будто что-то искал.
– Ну, чего уставился? – буркнул Безрод. – Я не девка, чтобы на меня пялиться.
Щелк усмехнулся. Сивый, сивый, ни урод, ни красивый… Не стыдно ходить за таким воеводой. Жаль только, глаза пусты и холодны. Спокойно принял парней из моря,
– Это верно, лучше на девок смотреть. – Щелк улыбнулся. – Хоть уснешь спокойно.
Безрод ухмыльнулся, кивнул себе за спину. Дескать, иди, отсыпайся, дадут боги, приснится что-нибудь доброе.
Ближе к полудню сменил дозорных в лесу. К вечеру все станут, будто огурчики, один к одному, румяные с мороза. Только седины у кого-то прибавится. Через три дня уже должен ходить. Безрод встал и прошелся по берегу. Одно слово «прошелся» – проковылял. Не стать бы обузой. Как с такой ногой по лесу побежишь? Иное дело, что оттниры в лес и не сунутся, но нужно быть готовым ко всему. Может быть, полуночники озвереют и полезут в чащу. Всякое возможно.
Вои облепили костры, не просыпаясь, поворачивались то одним боком, то другим. И даже не спали, а просто блуждали в забытьи. Как если бы вековечная усталость, которую люди с начал времен сбрасывали в море, вползла в члены, и стонешь от непомерной тяжести и кривишься спросонок и губы кусаешь до крови. Безрод нашел у костра невзрачного, серого млеча – усмехнулся, так и ходит безымянным – разбудил.
– Звать-то как?
– Зови Круг. – Глаза глубоко запали, изошли синяками. Исхудал, измучен, только взгляд остался цепким, колючим. Моргает Круг, сон сгоняет.
– На промысел собирайся. Парни подойдут, тут бы горячего в зубы.
Млеч улыбнулся. Даже мысль о горячем жарком возвращает к жизни. Как ни устал, слюна потекла.
– Добуду. – Млеч устало разлыбился, подхватил справу и исчез в лесу.
Безрод следом еще двоих отрядил за добычей. Мяса нужно много, и среди благостных только одна черная дума не давала покоя. Где Грач?
Сивый без устали расхаживал ногу. Не хватало только обузой стать. Чтобы таскать безногого, нужны двое, четыре сильные руки будут от дела оторваны. Ближе к ночи, уже в сумерках, размотал повязку, отодрал от раны, и пересыпал золой огалища. Растет огалище-трава и зимой и летом, будто елка, одним цветом. Имеет чудодейственную силу. Пока не стемнело, ползал на коленях, искал огалище под снегом. Нашел. Через три дня нужно обеими ногами крепко стоять на земле, поэтому плюнул на запрет Стюженя и ворожил на закате. Никогда не задавался вопросом, почему выходит. Выходит и все тут, хоть никто не учил. Как пошел однажды, малолеткой сопливым, так и ворожить начал – все в свое время. Разбудил смену и со свежей повязкой уснул у первого костра, который сам и запалил. Вои переглянулись. Даже лишним словом не перекинется с парнями. Все один да один. Сначала не приняли, а теперь сам не идет. Так по сей день и тянется, а как разбить эту стену, как засыпать пропасть, никто не знает. Сивый свою жизнь за них отдаст, а их жизни не примет. Чужим пришел, чужим и уйдет.
К Девичьей Звезде Безрод уже встал. Никто не будил. Но как будто в бок пихнули. Запах жареной оленины разносился по лесу, словно наколдованный, как бы полуночники
– Уже будить хотели! – весело крикнул млеч. – Прими должное.
Круг, добытчик оленя, протянул Безроду мясо, жаренное на дубовом вертеле. Сивый встал и принял оленину стоя.
– Жаль, пить нечего, кроме талой воды!
Безрод усмехнулся. Последнее время слишком часто стал ухмыляться, того и гляди, лицо окривеет. Сивый благодарно кивнул, вынул нож, отрезал кус мяса, бросил в небо – доля Ратника. Отрезал еще кусок, бросил за спину, в лес – почтение Лесному Хозяину. Потом костями вернут оленя, земле отдадут. Отрезал третий кусок и поглядел на Люба. Люб, самый младший, подошел к Безроду и принял оленину из рук воеводы. Сивый закусил губу, выглянул на парней исподлобья. Вот и очертил круг мирозданья, небо – Ратник, Люб – человек, все остальное – посредине круга, между небом и землей.
Ели, перешучиваясь, топили снег в ладонях, перебрасывались едкими словами. В словесные игрища пытались втянуть и Безрода. Сивый ел молча, на удачные шутки посмеивался, но молчал, пока Щелк не прошелся по нему самому.
– Всякий свое слово вставил, да не всякий молчит красиво. Я слыхал, старики говорят, дескать, молчи – за умного сойдешь. О чем молчишь, воевода? – и хитро покосился на Безрода.
– О тебе, зубоскал. Остер ты на язык, вот только… – Безрод, усмехаясь, взглянул на Щелка и замер над мясом.
– Что, что? – Парни едва с мест не вскочили.
– Вот только не облизывайся после еды. Порежешься!
Ночной лес грянул ладным мужским хохотом, и тьма как будто отступила, стало светлее и радостнее. Как и не было смертельно опасного заплыва. Должно быть, Лесной Хозяин за деревом стоит, от смеха надрывается. Может быть, и сам Ратник с небес улыбнулся.
Те двое, что ушли следом за млечем, птицы набили. Развешенные на деревьях, тушки висели-покачивались. Мясо есть, можно приплывающих отогревать. Скоро выкатится Синий Глаз. Жарко пламенели костры, вои приготовили все: горячую золу, расчистили место для лежки, на всякий случай изготовили иглы и сухожилия.
Для Безрода и дружинных время потянулось мучительно медленно. Несколько человек несли стражу в лесу, несколько человек хлопотали с мясом, держа оленину на подходе, несколько человек стояли на берегу, высматривая море. Уже сходили под покровом леса к полуночнику. Далеко враг сидит, не увидит, не услышит.
– Плывет кто-то.
Востроглазый Прищур углядел человека в волнах. Просительно взглянул на Безрода, и тот кивнул. Прищур, скинув сапоги, разбежался и стрелой метнулся в море. Подплыл к темному пятну на волнах и повлек обессилевшего человека к берегу. Там сразу несколько пар рук, мигом сорвав скатки, извлекли походника из мокрых одежд и молнией унесли к костру на горячие камни, под теплую золу. Поглядывали на Безрода с удивлением и восхищением. Пока все на месте, потерь нет. Дружину для вылазки Сивый отобрал безошибочно.
Жаль меда, нет. Не помешал бы. Однако мясо, зола и горячие камни тоже неплохи для замерзших пловцов. Отпустил их Морской Хозяин, подарил жизнь.
Безрод каждого встретил на берегу, каждому заглянул в глаза, каждому сказал доброе слово. Иные не смогли ответить – язык отнялся, иные сами на берег вышли. Каждому свое. Кому плыть дальше всех, кому стрелять. Те, что приплыли во вторую ночь, рассказали, будто насели утром полуночники, будто озверели. Не иначе, кто-то помер. Обозлились до предела. Уж не Брюнсдюр ли концы отдал? Не его ли оплакивают оттниры? А если не он, чего пеной изошли? Или опасность почуяли, как звери?