Лёд
Шрифт:
Выпростав из-под шкуры руку, я взяла рубаху. От резкого холода кожа сразу покрылась мурашками, а при мысли, что придется вылезти, натянуть на себя заледеневшие штаны и обе куртки, меня вновь пробрал озноб.
Нет, мне вовсе не хотелось выбираться из теплой меховой полости. Хотелось, чтобы Ниэллин снова лег рядом раздетый, обнял бы меня, прижал к себе, поцеловал бы и…
Щеки мои вспыхнули.
Я хочу лечь с ним как с мужем.
Но… не в обычае мужчине и женщине возлежать друг с другом, не принеся супружеского обета! А до обета ли
И… Ниэллин-то не говорил, что хочет этого!
Он будто прочел мои мысли — покраснел, отвел глаза, пробормотал смущенно:
— Прости, Тинвэ, что я… лег с тобою так… не спросясь. Но что было делать? Я не мог согреть тебя иначе…
Конечно! Он — целитель. Он лег со мной для того, чтобы спасти от холода и смерти, а не потому, что этого хотел.
Меня кольнула внезапная обида, но я подавила ее — она неуместна. Ниэллин спас мне жизнь, и он волен в своих желаниях. У меня нет права ни навязываться ему, ни обижаться!
Спохватившись, я торопливо сказала:
— Ничего. Я не сержусь. Спасибо.
Он вскинул недоуменный взгляд, пошевелил губами… Незачем ему и дальше оправдываться передо мною! И я опередила его:
— Что теперь будем делать?
— Будем отсюда выбираться, — вздохнув, ответил Ниэллин.
Он рассказал, что, пока мы спали, трещина превратилась в широкое разводье. Западный край вместе с нами потихоньку сносит на юг… или это восточный, весь изломанный, ползет на север. Наших не видно: им пришлось уйти от разводья в глубь ледовых полей. Но Айканаро дозвался Ниэллина, чтобы сообщить их единодушное решение: без нас они дальше не пойдут.
— Зря, наверное, — устало потерев лицо, добавил Ниэллин. — Лед нас в разные стороны тащит. Боюсь, напрасно время потеряем, гоняясь друг за другом. Может, лучше сразу на восток идти… Ладно, там видно будет…
В любом случае, с надеждой на встречу с друзьями или без нее, нам надо было перебраться на ту сторону разводья. Ждать, пока намерзнет молодой лед, не стоило: неизвестно, сколько времени продлится ожидание, не сломают ли хрупкую наледь новые подвижки, не раздавит ли нас, в конце концов. Немыслимо бездействовать, всецело доверившись милости коварных льдов!
И мы решили искать переправу.
Ниэллин тут же принялся за сборы: оставив лампу, выполз из укрытия и, судя по звукам, вновь принялся выколачивать мою мерзлую одежду. А я, поглубже зарывшись в шкуру, послала зов Тиндалу.
Он ответил быстро, словно прислушивался и ждал. Осанвэ его было отдаленным, но ясным, и радость в нем не заглушала беспокойства:
«Сестричка! Живая! Как вы там?»
«Хорошо, — я не стала вдаваться в подробности. — Посоветуй, куда нам идти?»
Беспокойство Тиндала усилилось, и он ответил не сразу:
«Разводье длинное, к северу шире. Вашу сторону толком не слышу, вода мешает…. Вас несет на юг? Туда идите,
Уловив мое недоверие, Тиндал объяснил, что, если я буду отвечать всякий раз, как он меня позовет, то по четкости осанвэ станет понятно, насколько мы приблизились друг к другу. И, когда мы окажемся достаточно близко, он укажет путь зажженными стрелами.
Сомнительная задумка — с помощью осанвэ искать друг друга среди искореженных ледовых полей. И неизвестно еще, какие преграды взгромоздили между нами льды! Найти здесь кого-то можно только чудом… Но вдруг оно случится?
Вспыхнувшая во мне надежда побеждала доводы разума. Если повезет, мы встретимся в ближайший круг-другой. Надо собираться и выходить скорее!
Я торопливо надела рубаху Лальмиона, мягкую и теплую, позвала Ниэллина. Он, однако, еще некоторое время топтался снаружи: все выбивал мои вещи. Потом закинул их под волокушу, следом осторожно просунул лютню и заполз сам
Услышав пересказ моего разговора с Тиндалом. Ниэллин обрадовался, но как-то вяло:
— Да, может получиться. Только… Это все равно что в жмурки в лабиринте играть. Да еще никогда не знаешь, куда лед утащит. Вдруг разминемся? Надо быть готовыми, если что, идти самим.
Правильные слова. Но досадные. Жаль, что Ниэллин не разделил мое воодушевление! С другой стороны, мы так и так остались вдвоем и пойдем сами, по крайней мере, до встречи с нашими. Хуже уже не будет!
Ниэллин думал иначе: озабоченное, хмурое выражение так и не сошло с его лица. Кое-как пристроившись полулежа, он по очереди согрел над лампой руки. Потом взял лютню, тронул струны — те откликнулись грустным созвучием.
Вот бы спел! Тогда и у него, и у меня на душе посветлеет!
Но он, дождавшись, пока звон смолкнет, принялся раскручивать колки и по очереди снимать струны.
— Что ты делаешь?!
Он ответил лишь после того, как бережно свернул каждую струну и убрал в свою сумку
— Кончилась растопка. Совсем. Без огня нам долго не продержаться.
Не успела я сообразить, о чем речь, как Ниэллин с онемевшей лютней выбрался наружу. Вскоре раздался треск.
Я натянула заледеневшую одежду так быстро, что почти не почувствовала холода, и на четвереньках вылезла из-под волокуши.
Стоя на коленях, Ниэллин с каменно-спокойным лицом расщеплял лютню, раз за разом вонзая в нее нож.
Это было неправильно до жути. Он не должен ломать свою лютню! Не он! Он этого не заслужил!
Душа моя трескалась с каждым ударом ножа, и надежда с воодушевлением, словно кровь, вытекала через трещины. Сдержать всхлип не удалось.
Ниэллин вздрогнул, поднял голову… и, выронив нож, кинулся ко мне. Помог встать, обнял:
— Тинвэ, ну что ты? Не плачь! Это — всего лишь лютня. Выберемся, до берега дойдем — я новую смастерю. Что ж поделаешь, сейчас огонь нужнее песен.