Лавина
Шрифт:
Когда поздно вечером перед самым ужином я вернулся домой, Криста даже не спросила меня про демонстрацию, о которой я ей наврал. Она была так поглощена стряпней, что вся раскраснелась и приветливо поздоровалась со мной. Я уклончиво промолчал, прикинувшись усталым. Была приготовлена баранья нога с артишоками.
За ужином Криста спросила:
— Были неприятности?
— Нет. А почему ты спрашиваешь?
— Просто так. Потому что ты уж слишком неразговорчив.
— Разве?
— А как демонстрация?
— Ничего значительного.
—
— Встретил знакомых. Ты ведь знаешь, как бывает, так скоро не отделаешься.
— Тебе нужна завтра машина?
— У нас, правда, завтра заседание правления, но можешь ее взять. Поеду на трамвае.
— Собственно говоря, за тобой должны бы прислать служебную машину, ведь ты не для собственного удовольствия поедешь на завод.
— Ты права. Попрошу Шнайдера.
— Попросишь? Нет, потребуешь. Ведь, в конце концов, ты представляешь интересы близнецов.
— Ты права. Но в любую роль надо еще вжиться.
— Когда ты подпишешь договор? Близнецы давно уже подписали.
— Завтра. Перед заседанием.
— Будет мало времени. Возьми такси, пусть его тебе оплатят.
Глупо было выдумывать эту демонстрацию, но я надеялся, что Криста не узнает о моей лжи. Продолжавшаяся уже несколько недель забастовка печатников могла бы мне помочь: ежедневные газеты, если они вообще выходили, печатались только на четырех страницах, давая лишь краткий обзор международных новостей, местная хроника почти начисто отсутствовала.
Во вторник еще сохранялась прекрасная погода. В десять утра я подписал у нотариуса Гроссера договор, уже подписанный Ларсом и Сашей. Все формальности заняли минут десять. Гроссер распрощался со словами:
— Желаю вам счастья и успеха, хотя у меня лично нет повода для веселья.
По дороге на завод я раздумывал над его странной фразой и нашел ее оскорбительной.
Я ожидал увидеть изменившийся, неспокойный, незнакомый завод, возбужденно дискутирующих людей, стихийное собрание коллектива. Ничего подобного. Внешний вид завода был самым обычным, производственный шум убеждал, что работа идет ритмично. Такая нормальная обстановка настолько сбила меня с панталыку, что я остановился перед административным корпусом, изумленный тем, что после письма Гебхардта все шло своим чередом, будто ничего и не случилось.
В приемной Шнайдера секретарша попросила меня минутку подождать. На ее письменном столе на самом виду лежало роковое письмо. Я сел и стал листать сокращенный выпуск газеты.
Потом вошел Гебхардт и вопреки своей привычке чуть ли не восторженно поздоровался со мной, спросил, как я провел праздники, заметил, что наконец-то погода меняется и теперь установится. Он взял письмо со стола, протянул его мне и спросил:
— Читали уже?
— Читал, — ответил я.
Наконец Шнайдер открыл свою дверь и сказал:
— Госпожа Кёрбер, пожалуйста, в течение часа ничем не беспокойте. Прошу пройти, господа.
Адам и Хётгер уже сидели в кабинете и кивнули нам, когда мы вошли.
— Прошу садиться, — сказал Шнайдер, — мы не задержимся дольше обычного, хотя повод не совсем
Шнайдер взял в руки письмо и с кажущейся непринужденностью продолжил:
— В дни праздников, по данным вахтера, на завод приходили три человека. Господин Адам в страстную пятницу…
— Я забыл чертежи, и мне пришлось искать их в конструкторском бюро. Потом я взял работу домой.
— А коллега Хётгер? Чем ты занимался на заводе в течение получаса?
— Я писал дома доклад для очередного общего собрания, для этого мне понадобился последний протокол. Он лежал в шкафу, в комнате производственного совета.
— А вы, господин Гебхардт? Вы были здесь в страстную субботу. Что вы делали на заводе?
— Господин Шнайдер, хотел бы попросить, ведь это как допрос.
— Если угодно — да. В конце концов, это письмо не первоапрельская шутка. Причем речь идет не обо мне лично, речь идет по меньшей мере о судьбе фирмы, это, видимо, ясно каждому. И я уверен, что в случае с письмом, пусть это даже дело рук одного человека, без подстрекателей не обошлось. Нас хотят задушить и нашли кого-то, кто прекрасно осведомлен о наших внутренних делах. Недурно! Этот человек хорошо знает адресную картотеку. Он предусмотрел, чтобы членам правления письма не посылали. Или, может, вы получили письмо с курьером, господин Гебхардт?
— Я? Разумеется, нет. Почему вы спрашиваете?
— Ведь я спрашиваю не только вас, но вас особенно.
— Ничем не могу объяснить это письмо.
— В самом деле не можете, господин Гебхардт?
Шнайдер вынул из синей папки, лежавшей перед ним на письменном столе, три листка с рукописными набросками и поднял их над головой, будто мы не знали, в чем дело. Потом он встал и аккуратно положил листки на курительный столик, возле которого сидел Гебхардт.
Гебхардт побледнел и вдруг резко схватил и скомкал листки.
— Господин Гебхардт, это всего лишь фотокопии, — сказал Шнайдер. — Оригиналы я передал адвокату, который от моего имени привлечет вас к суду. Обычно вы сама осторожность. И вот впервые изменили своим привычкам. Зачем же вы оставили эти листки у себя на письменном столе? Почему не уничтожили их? Ваши покровители будут очень раздосадованы. Это господин Зиберт, господин Цирер, господин Вагенфур?
Гебхардт растерянно оглядывался по сторонам, потом сделал вид, будто хочет на кого-то наброситься. Хётгер и Адам смущенно уставились в пол. Все молчали, и вдруг Шнайдер расхохотался, пряча за смехом горечь разочарования и гнев.