Лавина (сборник)
Шрифт:
— Кончилась зима, — сказала Петракова.
На ней было надето что-то черное с коричневым. Несочетаемо, а интересно.
Дождь лупил по плечам. Ее очки были в брызгах. Олег обратил внимание на номера машины: 17–40. «Без двадцати шесть», — подумал он. И еще подумал: через двадцать минут последняя капля. Он тоже существовал в орбите часов и капель.
Петракова никак не могла насадить дворники.
— Дай я, — предложил Олег.
Он забрал у нее дворники и легко надел их.
Петракова не двигалась. Смотрела зачарованно.
— Какие у тебя руки…
— Какие? — не понял Олег.
— Красивые. Мужские. Это очень редкость — красивые руки. Знаешь?
— Ты говоришь как по подстрочнику, — заметил Олег.
— Ага, — согласилась Петракова. — Я часто думаю по-английски. Потом перевожу.
Петракова отсидела с мужем десять лет в англоязычной стране. У нее даже появился легкий акцент. В квартире шел ремонт. Пол был засыпан известкой и застлан газетами. Мебель и диван закрыты простынями. «Как в операционной, — подумал Олег. — Только там чисто, а тут грязь. Да и там грязь, если придираться».
Мужа не было дома, он работал в Женеве. Петракова вернулась в Москву — караулить сына, чтобы не сбился с пути. Не стал на плохую дорогу. У сына был переходный возраст. Четырнадцать лет.
В данную минуту времени сына тоже не было дома, и он не оставил записки — где находится. Возможно, именно в эту минуту он ступил на плохую дорогу и пошел по ней.
Петракова усадила Олега на диван, запустила кассету и вышла из комнаты.
Договорились: он посмотрит несколько фильмов — не до конца, минут по десять, — и потом выберет то, что интересно. За десять, даже за две минуты бывает ясно — с чем имеешь дело. Искусство или так… вторичное сырье.
На экране замелькали кадры. Потащился сюжет. Сюжет состоял в том, что не очень молодая, страшненькая, затюканная жизнью женщина содержит публичный дом. Ее сын, умственно неполноценный дебил, слоняется по дому и заглядывает в замочные скважины. Вот, собственно, и все. Обыкновенная порнуха. Художественной ценности не представляет.
Порнуху, конечно, можно посмотреть, но не в доме начальницы, заведующей отделением. И не в своем доме, где мать и больная жена.
Хорошо было бы сменить кассету, но у Петраковой другое видео, мультисистемное, другое расположение кнопок. Сломает еще…
Олег смотрел и не мог оторваться, и его будто тянуло в дурной омут. Фильм шел на английском языке.
Вошла Петракова. Спросила:
— Хочешь переведу? — И села к нему на колени. Он услышал сладковатый жасминовый запах ее духов. — Какие у тебя глаза…
Олег не стал уточнять какие. Не до того.
— Я переведу синхронно, — сказала Петракова и стала делать то же самое, что делалось на экране. Следовало вскочить, стряхнуть с себя бесцеремонную Петракову. Если бы он тогда вскочил — именно в ту минуту, когда она села, — ничего бы не было. Но он не сделал это сразу. Потом она заговорила про глаза. Время было упущено. Он услышал на своем
Олег сидел в блаженном дурмане. Петракова затягивала его. Подтаскивала к обрыву. Сейчас полетит с мучительным предсмертным криком.
— Не надо…
— Почему? — Петракова сняла очки, и он увидел ее глаза — зеленые, безбожные…
Вот тут еще был шанс — приказать себе и ей: не надо! Но он схватил ее, смял — всеми своими молодыми мускулами, ущемленным самолюбием, зрелой страстью, жестоким, долгим воздержанием, всем своим горем и безысходностью, отчаяньем раненого оленя.
«Это не ты мне переводишь. Синхронно. Это я сам тебе все скажу. По-своему. На своем языке. Растопчу и возвышу».
Диван был кожаный. Простыни съехали. И Петракова съехала на пол. Она лежала в известке на газетах и смотрела безучастно, как Ирочка. Опять Ирочка.
В глубине квартиры раздались мужские голоса.
— Кто там?
— Рабочие, — безучастно ответила Петракова.
— Они были здесь все это время?
— Ну конечно. У нас же ремонт.
Олег онемел. Сидел с раскрытым ртом. Хорош у него был видок: с незастегнутыми штанами и раскрытым ртом. Петракова расхохоталась.
Ему захотелось ударить, но очень тонкое лицо. И не в его это правилах.
Олег поднялся и пошел из квартиры, ступая по газетам.
Дома дверь не заперта. Матери нет — видимо, у соседей. Хорошо. Не хотелось разговаривать.
Олег стал под горячий душ, смывал с себя ее прикосновения. Раздался телефонный звонок. Он заторопился, вышел из ванной голым. Текла вода.
— Я тебя искал, — сказал в телефон Валька Щетинин. — Где ты был?
Олегу не хотелось говорить, но и врать не хотелось.
— У Петраковой, — сказал он.
— А-а-а… — двусмысленно протянул Валька.
— Что «а»? — насторожился Олег. Ему уже казалось, что все всё знают.
— Она тебе говорила: какие глаза, какие руки?..
— А что?
— Она всем это говорит, — спокойно объяснил Валька.
— Подожди…
Олег вернулся в ванную. Надел махровый халат. Так было защищеннее.
— Она что, проститутка? — беспечно спросил Олег.
— Вовсе нет. Она блядь.
— А какая разница?
— Проститутка — профессия. За деньги. А это — хобби. От жажды жизни.
Значит, не он и она. А две жажды.
Вот они, сложные женщины. Личности. Его употребили, как девку. Олег стиснул зубы.
Прошел к Ирочке. Сел в ногах. Стал смотреть «Пятое колесо». Собака подвинулась, положила морду ему на колени. Дом… Собака его боготворит. Мать ловит каждый взгляд. Жена просто умрет без него. Только в этом доме он — бог. Богочеловек. А там, за дверьми, в большом мире, сшибаются машины и самолюбия, шуруют крысы и убийцы. Мужчины теряют честь.