Чтение онлайн

За месяц до этого я работала почтальоном. Мне обещали платить пятнадцать тысяч рублей, и это были деньги! Проработала я чуть больше трех недель, потом начались дожди, и я заболела. После этого на работу уже не вышла. Мне заплатили три тысячи. Три. А тут – двадцать! В этот момент мне показалось, что жить можно даже в Ангарске. По дороге домой мы зашли в магазин и в первый раз за долгое время я купила колбасы, сыру и банку свиного паштета!

Минусы ночной работы я поняла сразу. Во-первых, на нас могли «наехать». Сами «авторитеты», естественно, этим не занимались, посылали шестерок. Шестерок было много, и выяснить, кто на этот раз пытался получить халявную водку, оказывалось сложно. Пару раз после таких наездов «крыша» «Актея», состоявшая

из двух братьев-боксеров Юсуповых и их друзей, выясняла, кто «принаглел» на этот раз, товар или деньги за него удавалось возвращать. Вскоре Бенедиктову это надоело.

– Все, Илья, даешь кому-то водку, высчитываем из зарплаты. Если б в самом деле на вас наезжали бандюки, еще можно было бы понять, а то шваль всякая… Усек?

Шваль была хуже бандитов – сплошные отморозки. Но сытый голодного не разумеет: разве объяснишь спокойно проспавшему всю ночь человеку, что наезд «шестерок» – дело малоприятное?

Во-вторых, я быстро выяснила, что ларек делали натуральные саботажники – для того, чтобы его закрыть, снаружи предусматривалось… две петли для замка! Любой наркоман мог вставить в петли кусок толстой проволоки, и мы оказывались в ловушке: хочешь – поджигай, хочешь – вымогай. Как это ни странно, за те два месяца, что я проработала именно в этой «будке», никто из взрослых не воспользовался этим методом давления. Наверное, в темноте петли не были заметны. Зато нас доставала вездесущая шпана. Они вставляли в петли то палочки, то щепочки, и Илья с перекошенным от злости лицом каждый раз выбивал изнутри дверь ногами.

В-третьих, оказалось, что все мужское население фирмы «Актей» ненавидело Илью лютой ненавистью. Его ненавидели все: охранники и водители, грузчики и продавцы. Так как я была его женой, ненависть автоматически распространялась и на меня. Мужиков просто трясло от злости при виде Ильи. От злости и от беспомощности, потому что проучить его безнаказанно они не могли, ведь в «Актей» его устроил Тихонов.

Причину этой ненависти я долго не могла понять. Сперва мне казалось, что они, как стая волков, чуют его страх и поэтому травят его. Он боялся их панически и хотя старался изо всех сил не показывать трусость, она проступала во всем: у Ильи начинали трястись руки и бегать глаза при одном только появлении кого-нибудь из работников «Актея».

Но позже выяснилось, что он «подставил» напарника, который работал с ним до меня, и этого ему простить не смогли. В чем была причина этой «подставы», и как это произошло, я так путем и не узнала. Но о подлом поступке знали все без исключения. Знали и помнили.

Проработав в ларьке несколько недель, я вдруг обнаружила, что денег у меня больше не стало. Как-то так получалось, что весь навар забирал Илья. Он исчезал на день, а когда возвращался вечером домой, оказывалось, что он все потратил. Я не стала спрашивать, куда девались деньги, просто в очередной раз, подсчитывая выручку, аккуратно разделила «левак» на три части: половину Игорю и по четверти мне и Илье.

– Ах, так… – протянул было он и замолчал.

Потом взял свою часть денег и, не попрощавшись, вышел. До следующей смены я его не видела.

По-моему, самую большую радость Илья испытал, когда в ларек завезли «Анапу» в трехлитровых банках. Этот весьма крепкий, терпкий и вонючий напиток сразу же привлек всех местных бичей. Они тыкали заскорузлыми пальцами в банку на витрине и сипели.

– Слышь, ты… Налей, а?

Илья сразу понял, что тут-то и скрыты алмазные копи неучтенного приработка, притащил в ларек одноразовые стаканчики и принялся похмелять страждущих, конечно, по более высокой цене. Одноразовые стаканчики быстро закончились, но Илья и тут не растерялся – он пускал их «в оборот» во второй, а потом и в третий раз, не заботясь о том, чтобы их помыть. Об антисанитарии он не думал. Этот приработок радовал его еще и тем, что он мог вполне «законно» не делиться со мной, я отказалась продавать «Анапу» в разлив наотрез.

Безобразие это прекратила инспектор санэпиднадзора, которая, стоя на остановке у ларька, заметила бойкую торговлю Ильи, и не долго думая, выписала ему штраф.

….До сих пор не знаю, почему я вышла за Илью замуж. Каким образом умненькая, начитанная девочка, дочь интеллигентных родителей вышла замуж за охламона-безотцовщину, детдомовца при живой матери? Это при том, что в девятнадцать лет я была уверена, что раньше, чем в двадцать восемь я замуж не пойду! И вот – выскочила в двадцать неизвестно за кого. Мое единственное оправдание – полное одиночество, в котором я находилась с момента рождения.

Нет, еще была моя потрясающая наивность во всем, что касалось отношений между людьми. До сих пор я была уверена на все сто пятьдесят процентов, что верность в браке – это святое, что дружба должна быть обязательно до гроба, и что человеку нужно жертвовать собой для того, чтобы люди, с которыми он живет рядом, были счастливы. Подобная инфантильность не может не быть наказана, так что все, что произошло со мной дальше, вполне закономерно.

Я никогда не понимала других женщин, их душа оставалась для меня полной загадкой, эдакая «терра инкогнита», черная дыра в космическом пространстве, в которой может скрываться все, что угодно – от самых возвышенных чувств, до самой низкой мерзости, на которую только способен человек.

«Женщины тоже люди, – сформулировал как-то один знакомый, – но… как бы это сказать… инопланетяне. Поэтому мы никогда не поймем их, а они – нас».

И я полностью согласилась с ним.

До работы в ларьке или, вернее, до развода я догадывалась, что отличаюсь от всех остальных женщин, однако, изо всех сил старалась не обращать на это внимание. Да, мы по-разному относились к одним и тем же вещам, ну и что? Да, в основном именно я поддерживала отношения с подругами, ну и что? Да, они бегают по любовникам и магазинам, а я сижу за очередной книгой или предаюсь размышлениям о смысле жизни и смерти, ну и что? В конце концов, это нисколько не мешает проводить вместе время, бегать на Еловское водохранилище купаться и загорать, обсуждать недостатки знакомых парней, ходить в кино и в кафе-мороженое.

У меня было две совершенно разные подруги. Первая, Аленка Иванова, была моей одноклассницей, и дружить мы начали примерно в шестом классе. Учителя недоумевали, глядя на нас, и гадали, что же связывало двух таких непохожих девочек? Ответ был на поверхности: мы обе были одиноки. С первого класса Аленка была врушкой и выдумщицей. Она жила одна с мамой, которая запросто могла уехать отдыхать в Болгарию, бросив дочку одну в комнате на подселении. Полное одиночество и богатая библиотека сказок и фантастических историй способствовали развитию Аленкиной фантазии, и вдвоем с ней мы придумывали необыкновенные игры, выслеживали преступников, «краденых» собак, нам казалось, что на соседней помойке приземлился НЛО…

По-настоящему наша дружба началась в шестом классе с прогуливания художественной школы. Меня буквально запихали в это отвратительное заведение, когда мне было всего восемь лет. В школу принимали с десяти лет, но меня погубила формулировка одного из преподавателей: «особо одаренный ребенок».

Особо одаренному ребенку очень быстро надоело малевать акварелью кувшины и утюги, историю искусств я вообще считала скучнейшим предметом, а уж лепку терпеть не могла. Было еще одно обстоятельство: в общеобразовательной школе мы вплоть до седьмого класса учились во вторую смену. В художественной школе в первую смену учился только первый класс, все остальные классы занимались после обеда. Я просидела в первом классе два года, потом еще два года во втором… Ни один нормальный ребенок не выдержит, когда его формально переводят из класса в класс, а реально он несколько лет подряд сидит и рисует одни и те же драпировки, кубы и лапти!