Чтение онлайн

Саша действительно устроил на коленях гитару, когда мы утолили первый голод. Прошёлся по струнам и заметил:

— Вечно, Игорёша, у тебя гитара расстроена.

И заиграл. «В тот вечер я не пил, не пел, я на неё вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети». У меня дух захватило от восторга. Я с детства обожала Высоцкого и знала наизусть все его песни — папа постарался. Саша пел одну песню за другой, а я подпевала одними губами, чтобы не мешать его сильному голосу, от которого всё внутри замирало.

Девочки смотрели на

певца блестящими глазами и горячо аплодировали после каждой песни. Саша шутливо кланялся и опрокидывал в рот стопку водки, закусывая солёными грибочками. «А я кружу напропалую с самой ветреной из женщин, а я давно искал такую, и не больше, и не меньше». Смеющиеся карие глаза не отрывались от меня. Аристократичное лицо с тонким, чуть горбатым, носом казалось вырезанным из слоновой кости — такие правильные черты. Его глубокий вибрирующий баритон что-то цеплял внутри. Может быть, душу? Я его спрашивала: «А эту знаете, а давайте вот эту!» — и он мгновенно начинал играть. Я обратила внимание на руки, сжимающие медиатор, — ухоженные длинные пальцы.

Мне понравился этот красивый мужчина с приятными манерами.

Он перешёл на Розенбаума: «Ах, мама, мама, ты ж мой адвокат! Любовь не бросишь мордой в снег апрельский!» Когда он пел громко — всей грудью — мне казалось, что стёкла начинали дребезжать. Невероятно сильный голос. Раньше я не слышала такого пения — чтобы живьём и настолько близко.

Лиля убрала грязные тарелки и накрыла стол к чаю. Выключила яркую люстру и расставила повсюду зажжённые свечи — стало совсем тепло и по-домашнему. За тортом я спросила Сашу, перекрывая болтовню девчонок:

— Вы так хорошо поёте. Вы, наверное, с Игорем в театре работаете?

Игорь захохотал:

— А я б его взял! Душевно поёт, правда?

Все закивали, а Саша снова взял гитару и щедро повысил градус душевности: «На дальней станции сойду, трава по пояс». Слёзы закипали от его пения. Казалось невероятным, что человеческое горло способно издавать такие звуки — он брал высокие ноты, а я хваталась за сердце. «Призрачно всё в этом мире бушующем». Старые песни из моего детства как будто затягивали дыры в моей душе.

— Однажды на спор он спел четыреста песен, — сообщил Игорь в час ночи. — Так что, милые, кому надо домой, не ждите, пока Сашка закончит, потому что он никогда не закончит, если у него есть слушатели.

Саша весело засмеялся и отложил гитару. Смягчённые, тронутые, Анна и Ленка попрощались с нами, перецеловались и уехали домой с охранниками. Мелкую Ольгу загнали в спальню, а мы вчетвером остались сидеть в гостиной, освещённой мерцающими свечами, и пили что-то крепкое и сладкое. Много смеялись и болтали обо всём подряд. Мне хотелось, чтобы эта ночь не кончалась. «Покроется небо пылинками звёзд, и выгнутся ветви упруго». Зевающие Игорь и Лиля ушли спать, а Саша сказал:

— Ирина, вы, наверное, тоже устали. Поздно уже, я поеду домой.

— А вы можете ещё немного попеть? — Я знала,

что если он сейчас уйдёт, то я не засну до утра. От того, что у меня не вышло так — «мы вечная нежность друг друга». — Или вас дома ждут? — спохватилась вдруг.

— Нет, меня никто не ждёт, и я с удовольствием спою для вас ещё несколько песен. Пойдёмте в кабинет, там у Игоря неплохой инструмент.

Мы устроились у пианино. Саша открыл крышку и пробежался по клавишам — это выглядело как в кино. Там, где я выросла, я не встречала людей, умеющих играть на пианино. Его пальцы порхали, рождая музыку, и он запел романс, который раньше я слышала только в женском исполнении:

Ты словно бабочка к огню

Стремилась так неодолимо

В Любовь — волшебную страну,

Где назовут тебя любимой…

И тут я заплакала. Так, как никогда в своей жизни не плакала. Горькие, очистительные слёзы, смывающие всё грязное, грубое, уродливое, неправильное, лживое. Приносящие облегчение и успокоение, и веру в будущее, и надежду на то, что счастье возможно и для меня тоже. Я промочила рубашку Саши, а он утешающе гладил меня по волосам:

— Ирочка, всё перемелется. Всё проходит — пройдёт и это.

— Спойте ещё, пожалуйста, — попросила я сквозь рыдания. — Можно, я буду сидеть и плакать? Мне нужно…

— Конечно. Я буду петь столько, сколько вам нужно. Плачьте.

И он пел. А внутри меня рушились замки и вырастали сады. Господи боже мой, как он пел в ту ночь! Блатные песни, бардовские, русские романсы, советскую эстраду — он наполнил меня своим голосом доверху. К исходу ночи я перестала плакать и пела вместе с ним, будто повторяя слова молитвы: «Навстречу судьбе, не гадая, в ад, или в рай». Это была длинная волшебная ночь — ночь, когда мне исполнилось восемнадцать.

Утром Саша низко склонился, целуя мою руку, и спросил:

— Могу я пригласить вас к себе?

— Сейчас?

— Да.

Это было недвусмысленное предложение. «Тебя я лаской огневою и обожгу, и утомлю».

— Вы женаты?

— Нет.

— Можно посмотреть ваш паспорт?

Если он и удивился, то не подал виду. Сходил в прихожую и принёс паспорт. Я раскрыла нужную страницу: разведен, в восемьдесят каком-то. Перевернула листочек: один сын, на два года старше меня. Перевернула на главную: Александр Михайлович Гольдберг.

Я слишком устала, чтобы сводить концы с концами, поэтому спросила откровенно:

— Вы знаете, кто я?

— Да. А вы меня знаете?

— Знаю, вы — маньяк.

— Разве что самую малость.

— Извращенец.

— Есть такое.

— Насильник.

— Это клевета женщины, которую я отверг.

— Скажите честно, наша сегодняшняя встреча — случайность или…

— Или.

Я вздохнула. Он не был мудаком. Я чувствовала, что он хороший человек — честный по крайней мере. С некоторых пор в моём личном рейтинге честность взлетела на самую вершину.