Чтение онлайн

— И в самом деле, уйди, — посоветовала Дарья. — Видишь, вся харя у него от злости позеленела.

Митенька набросился на Дарью:

— А ты что тут хвостом виляешь? Сгинь с моих глаз!

— Тьфу! — плюнула Дарья. — Прямо дело, кобель ты! Чтобы громом тебя разразило!

Афонька, улучив минуту, когда Митенька в запальчивости чуть приподнялся, так дернул за ленту, что она тяжелой ручкой ударила того в грудь.

— Ах, ты!.. — разозлился Митенька, вскочил и налетел на Афоньку.

— Легче! — подставил тот ему

кулак величиной с кувалду. — Сразу в тесто превращу. Ты шутки-то шути, да оглядывайся. Больно гожи вы с моим хозяином! К себе в товарищество записали. А в святцы глядели?

— Обдиралы вы, обдиралы! — заорал Митенька, когда ленту снова потянули по полю. — Я ваши действия обжалую в земельный суд.

— На то ты и облакат. Полное тебе право. Только сейчас уж лучше не мешай нам проект в натуру переносить, — заметил старший.

У самого Левина Дола внезапно вместе с ветром хлынул дождь.

Все побежали в обносы, наскоро мастерили в углах крестцов навесы. Алексей с Дарьей и комсомольцем-землеустроителем уселись в самый крайний крестец. Дарья, измокшая от дождя, заботливо укрывала Алексея снопами. Комсомолец удивленно посмотрел сначала на нее, потом на Алексея и спрятал улыбку под сноп.

Дождь хлестал густым косяком, гулко щелкая по жнивью и рябя воду в Левином Долу. Ветер шумел в кустах ивняка, сгибая их до самой воды. Даже лошади и те воротили морды. Только один Митенька совершенно недвижимо замер на высокой меже. С него текли ручьи, рубаха облегла тощее тело, обозначив жесткие ребра, бороденка сжалась, но он, словно наперекор всей стихии, всему этому бешеному ливню, молнии и грому, все стоял не шелохнувшись.

— Вот это че-ерт! — удивленно воскликнул старший. — Глядите-ка, хоть бы что.

— Ему на пользу, — отозвался Афонька. — Небось теперь вода-то шипит на нем.

Дождь прошел, проветрило, и снова началась отрезка земли. Митенька, махнув на все рукой, не оглядываясь, ушел.

Горячее солнце осушило землю. Загремели телеги, поехали за снопами.

Землеустроители и мужики решили пойти обедать.

… В риге Лобачева, мимо гумна которого шли, стучала веялка. Сам он стоял в дверях, рядом с Митенькой, и молча смотрел на проходивших землеустроителей. Увидев батрака Афоньку, распалился:

— Ты что же, черт тебя разорви, аль в самом деле подрядился с ними ходить? Марш овес насыпать!

— Погоди, хозяин, дай чуток вздохнуть, — насмешливо отозвался Афонька.

— Вот я тебе вздохну, погодь!

И, сощурив глаза на Алексея с Дарьей, натужно добавил:

— Им, чертям, только ведь делов-то…

В риге веялку вертели поденщицы.

Равномерно и настойчиво ударяясь о края рамы, сита вопрошающе твердили:

К-куда п-пойдешь, К-кому ск-кажешь… К-куда п-пойдешь, К-кому

ск-кажешь…

Райком партии назначил Алексея уполномоченным по хлебозаготовкам. Петька был рад этому. Он после конференции комсомола, на которой его избрали членом райкома, зашел к секретарю партии и порекомендовал Алексея в уполномоченные.

Про письмо в «Окрстрой» узнал «на ушко» от Дарьи. Алексей уже не говорил больше о своем отъезде.

Чуткий и настороженный, Петька рано научился познавать людей, а такого, как Алексей, у которого все, что происходило внутри, сейчас же, как в зеркале, отражалось на лице, он уже изучил наизусть. И теперь, искоса поглядывая, он и по лицу и по походке определил, что хотя Алексей и ругает какого-то «черта», но, видимо, своей работой доволен. А хлебозаготовка этой осенью была трудная.

В сельсовете дым и галдеж.

Горластый парень, только недавно женившийся и вступивший в «мужики», кричал потонувшему в дыму лысому секретарю:

— Несправедливо начислили на меня излишки! Я весной у дяди Нефеда двадцать пудов брал, лошадь в рассрочку взял. Надо мне платить за нее аль проща будет?

— В чем дело? — протискиваясь к столу, сурово спросил Алексей.

Мужики, увидя Алексея, отступили от стола. Некоторые посмотрели на него с удивлением, будто первый раз видят, другие — с нескрываемой злобой.

Начинались жалобы. То дешева расценка, то не зачли корову в норму, то рожь заменить овсом, перевесить «пулькой», то по хлебофуражному балансу в бедняцкую группу просили переставить.

Были жалобы со слезой, были с угрозой, равнодушные и с улыбкой.

С шумом и топотом ввалилась новая толпа. Впереди — подслеповатый мужик, с красными глазами, которые он то и дело вытирал рукавицей.

— Што еще за порядки пошли, черт вас дери, а? Кто их тут помимо опчества устанавливает? — закричал он, ни к кому не обращаясь.

— Какие порядки, дядя Парамон? — спросил Алексей, распечатывая почту на имя уполномоченного.

— Почему артельщики опять в гужу? Што такое за счастье им? Ты гляди-ка, черт дери, загребают по пятерке на подводу — и шабаш.

— Артели мы предпочтение даем, — ответил Алексей.

— А нам откуда почтение? Небось наш хлеб-то возят? Дайте и нам заработать на извозе. Аль лошадей у нас нет? Глядите-ка, черт дери, што пошло! — все расходился дядя Парамон.

— Знамо дело, несправедливость, — раздался знакомый Алексею голос. — Норовят из-под носа вырвать. Это политика…

Позади вновь пришедших Алексей увидел ловко юркнувшего в угол Митеньку.

— Несправедлива политика пошла! — уже громче закричал Парамон, подогретый словами Митеньки. — Среди мужиков раздор поселяют.

— Скоро колья возьмем, лупцевать будем друг друга…

Вглядываясь в угол, Алексей крикнул:

— А ты на свет, Митрь Фомич, выходи, на свет!