Лагерь

Закончилась четвертая зима войны. Через пару месяцев, в мае, мы будем отмечать пятилетие нашей борьбы. Будем отмечать с размахом, будто она скоро закончится. Так сказал папа. Я не верила бы ему, не будь он одним из предводителей нашего сопротивления. Меня даже не смущало, что фраза о неизбежности победы повторялась изо дня в день. В наших краях уже стали здороваться восклицаниями о скором триумфе армии нашего маленького народа. Помню, как за день до Революции папа поднял меня своими могучими ручищами к потолку, потом сел на стул и посадил к себе на колени. Его бледные каштановые глаза смотрели на меня с восторженным возбуждением. Губы растянулись в широкой

улыбке. В тот момент на кухню зашла мамочка и вопросительно взглянула на папу. Он продолжал разглядывать меня, словно подпитываясь таким образом какой-то неизведанной энергией, которая ему должна была понадобиться в будущем.

– Ну, разве наша Юля не достойна лучшей жизни? – спросил он маму.

Я продолжала болтать ножками и умилительно просила отпустить меня, хотя в тайне желала, чтобы отец меня еще помучил.

Мама с усмешкой смотрела на свою одиннадцатилетнюю дочку, хмурившую лоб и машущую тонкими ручонками, и красивого военного с короткой стрижкой, образцовой выправкой и твердыми правильными чертами.

– Хватит, Сереж. Видишь, ей не нравится, – произнесла она спокойно, но теперь мне кажется, что тогда ее голос дрожал. Она знала, что завтра должно произойти что-то непоправимое, то, что изменит нашу жизнь, наши мысли, наш быт. Ей было страшно. Мамины опасения оправдались в полной мере.

– Карина, ты считаешь, что ради такой жизни наши предки воевали, писали книги на родном языке и преподавали его в каждой школе? Чтобы мы растворились в общей массе этой державной нечисти?

– Пойдем спать, милый. Завтра намечается такой важный день для всех нас. Мы должны быть отдохнувшими, – она подошла ближе и обхватила шею папы, который, поставив меня на пол, обнял мамочку.

Я, поняв, что эта минута – нечто очень важное для моих родителей, решила не разрушать их объятия и стояла в стороне. Папина широкая ладонь скользнула по длинной белой маминой шее к черным волосам. Ласково поглаживая ее густые локоны, он стал что-то ей нашептывать. Вторая его рука легла на ее небольшой животик, в котором уже зарождался мой братишка. Мама в ответ еще сильней сжала объятия вокруг папы. Ее щеки залил алый румянец. Они замерли, боясь прогнать настигнувший их прилив нежности.

– Я все равно не усну, – едва слышно произнес папа.

– Я тоже, – ответила мама.

На следующий день пришла война…

Это было давно. Почти пять лет назад, если измерять простыми стрелками часов. Если применить теорию относительности, то сквозь призму военных действий времени прошло гораздо больше. Сейчас мне пятнадцать. Несмотря на периодические взрывы, стрельбу и мародерства, я хожу в школу, в девятый класс. Конечно, это трудно называть школой в полном ее понимании. Нас всего несколько детей на одну нашу любимую учительницу Людмилу Петровну. Учимся мы в крохотном подвальном помещении многоэтажки, где раньше стояла котельная. Но военная администрация города обещала выдать настоящие сертификаты об окончании девяти классов. Мы с мамой, папой и младшим братом живем в небольшом одноэтажном доме на две квартиры. Правда, вторая квартира полностью уничтожена попавшим снарядом. Одинокая бабушка, жившая там, умерла мгновенно. В нашей квартире тогда упала только одна балка, чудом не задевшая кроватку Славика. Теперь вторая часть нашего дома – это груда осколков кирпичей и сплетенные в узлы истлевшие бревна.

Я вприпрыжку, полная веселья и радости, вбежала на кухню, где мама в потрепанном шерстяном розовом халатике с присущей солнечной игривостью напевала мелодию и готовила мне завтрак. Мамочка старалась никогда не унывать. В нашем сером полуразрушенном здании она была той звездочкой, что озаряла потертые обои, старый телевизор и всех нас. Я не знаю, как ей это удавалось. Ее любви к нам, к жизни хватало всегда вне зависимости от обстоятельств. Она – наш генератор, вырабатывающий надежду на лучшее и заставляющий не впадать в уныние от настоящего. Ее любовь может быть жизнерадостной и искрящейся, иногда – чуткой и трогательной, когда, например, погибал очередной

знакомый. Но ее волшебным чувством был наполнен весь наш дом. Правда, последнее время ее светлые чувства стали постепенно угасать. Жаркое пламя войны выжигало и ее.

Сегодня после двухнедельного перерыва начинались занятия. Мы никогда не прерывали обучения с учительницей, все единогласно отказались от каникул, так как учеба была чуть ли не единственным развлечением.

– Наша Люда уже полностью здорова? – спросила я, усаживаясь за стол.

Людмила Петровна подхватила какую-то серьезную инфекцию и пролежала взаперти почти две недели. С учетом роста эпидемий непонятного происхождения в городе нас, детей, не пускали проведать любимую учительницу. Мы с ребятами ограничивались только передачей веселых самодельных открыток с самыми искренними пожеланиями и советами по поправлению здоровья.

– Прекратите называть учительницу «Наша Люда». В университете ты тоже будешь своих преподавателей так называть?

Мама любила мечтать о моем будущем. Наша небольшая, уставшая от войны страна не могла похвастаться институтами, но все это казалось временными неудобствами. По крайней мере, для нее.

Завтрак повторялся уже несколько лет – овсяная каша с вареньем или реже с сухофруктами, поступавшими в страну секретными путями. Тем не менее я ела ее с превеликим удовольствием. Тяжелая металлическая ложка звонка скребла по тарелке, забирая остатки пищи. Последнее время с поставками товаров в страну мы имели большие трудности. Держава стала активно применять к нам продовольственную блокаду, которая заключалась в жестоком наказании всех, кто торговал с гражданами самопровозглашенной Басарской Республики. Нам, как стране, со всех сторон окруженной Державой, оставалось лишь опираться на собственные ресурсы и надеяться (не без основания) на продажность державных военных, время от времени пропускающих к нам грузовики с провизией.

Я выскочила на улицу. Радостно встретившее меня солнце играло косыми лучами в широких лужах, оставшихся после вчерашнего дождя. Слабый ветерок тут же вплелся мне в волосы, приподнимая их кончики над плечами. Утро выдалось спокойным и подающим надежду, что день пройдет без выстрелов.

На пороге меня ждал мой школьный друг и товарищ Даник в старом пиджаке пепельного цвета и широких вельветовых штанах. Он радовался выздоровлению нашей Люды и очередному учебному дню не меньше меня. Его белые ровные зубы, казалось, пускали блики на солнце. Наши семьи уже давно сватали нас, хотя поводов особых я не давала. Но мне нравился Даник. Смуглое широкое лицо с яркими голубыми глазами, могучие плечи. Всегда решительный, борец за справедливость. Я бы ощущала себя с ним защищенной. Но Даник любил меня гораздо отчаяннее и более открыто, чем я его. У меня порой это вызывало чувство огромного стыда и неприязни к нему за размеры его любви ко мне. Потом я вспоминала, что я девочка и имею право перебирать все варианты потенциальных мужей и успокаивалась. Но все это женские безумные умозаключения, и давайте не будем о них. Все равно ничего толком не выясним.

Даня каждое утро ждал меня у порога, чтобы довести до школы. Мы сидели с ним за одной партой, а его отец верой и правдой служил сопротивлению и был, наравне с моим, живой легендой Революции. Мы, к слову, дружили семьями (правда, Даник рос без мамы и воспитывал его только отец, но, когда они заходили к нам в гости, дефицит материнской любви с лихвой восполнялся моей мамочкой). Как вы понимаете, мы с Даней были обречены на молву о свадьбе и о наших прекрасных, как я, и мужественных, как мой будущий супруг, детишках.

Мы ходили в школу по одному маршруту: мимо разрушенной часовни к улице героя Революции Стаса Волохова, потом к Дому Правительства и через парк жертвам террора и площадь Свободы.

– Молельню собираются восстанавливать, – произнес Даник своим звонким тяжелым голосом.

– Папа говорил, что в правительстве, – я указала на трехэтажное единственное отреставрированное здание, будто Даня не знал, как оно выглядит, – до сих пор не могут определиться, поддерживать институт веры или нет. Как думаешь?