Ладога
Шрифт:
Бегун всхрапнул во сне, раздул тонкие ноздри, будто жеребец, волков почуявший. Славен на него отрешенный взор перевел, вздохнул печально и вновь в стену уставился. А мне не до них было – мысли белками загнанными в голове метались, колокольцами перекликались меж собой, от надежды до отчаяния прыгая.
Почему же так долго не возвращался Чужак? Лис уже дышал, точно больная собака – часто да мелко, и глаза закатил, а обещанной помощи все не было. Где же проклятый колдун?!
Отворяясь, скрипнула дверь. Я обернулся, вздохнул
Чужак вошел, стряхнул с охабня дождевую влагу и кивнул старухе, в углу притихшей:
– Тряпицу чистую дай, иглу да нить шелковую. Бабка закопошилась, пробормотала неуверенно:
– Где ж я тебе нить шелковую возьму, милостливец? Отродясь у меня этаких не водилось…
– Тогда то, что есть, неси.
Он закатил рукава, обнажая бледные руки, махом смел со стола на пол чашки с плошками, мне велел:
– Клади сюда брата.
Не хотелось мне Лиса на стол, будто покойника, выкладывать, да только выбора не было.
Тело брата на руки теплой тяжестью легло – не мог отпустить его, прижал к себе и, еле дыша, положил на дерево гладкое. Отошел в сторонку, чтоб не мешать ведуну, но он прикрикнул:
– Здесь стой. Держи его, коли дергаться будет. Хорошо хоть прочь не погнал…
Я к Лису подошел, силясь на Чужака не глядеть, будто мог он во взгляде моем подозрения тайные прочесть, прижал руки брата к столу, замер, ожидая. Старуха, покряхтывая да постанывая, приволокла тряпицу белую и иголку костяную. Чужак на иглу взглянул, буркнул что-то отрывисто и, ничего не сделав, прочь пошел. У меня сердце всколыхнулось – неужто отказался от обещания своего?
Окликнул его:
– Постой…
Он оглянулся уже на пороге, рявкнул отрывисто:
– Вернусь сейчас.
И вышел, дверью хлопнув. По всему видно было – разозлился на что-то, только не понятно – на что…
Мы со старухой переглянулись растерянно, замерли по разным сторонам стола кособокого, а меж нами Лис задыхающийся. В тишине лишь его дыхание и разносилось. Страшное, прерывистое… Казалось мне каждый раз, как слышал свист сиплый, что уж больше не вздохнет он…
– Что с братом-то? – первой заговорила бабка.
– Оборотни порвали.
Не хотелось мне здоровье Лиса обсуждать, но старуха не отставала:
– Это в Горелом, что ли?
В Горелом все наши беды начались… Не мог я спокойно название это слышать – сжимались руки в кулаки, неведомое зло поразить не умея.
Старуха мое лицо потемневшее углядела, о другом заговорила, на Славена указывая:
– Ас этим что? Испужался шибко или всегда такой был?
– Он нынче ночью дорогого человека потерял. Утонул тут один из наших.
Отвечал я ей через силу и дивился – никогда не ведал раньше, что разговор пустой душу изболевшуюся облегчить может. Казалось, будто тяжкую ношу, что один тянул, еще кто-то подхватывал.
– В Русалочьем? – догадалась бабка.
– Верно.
Мы
– На сына моего похож. Младшего. Его Русалка заманила. Девка грудастая… Меня тогда удар хватил. Руку скрючило, лицо скосило. Первое время говорить вовсе не могла. Дед один, прохожий, меня подлечил. Остался. Пожил недолго, а потом и помер…
Старухина голова печально закачалась на тонкой шее. Мне захотелось отвлечь ее от грустных воспоминаний, а заодно и самому не думать о страшном.
– Ты говоришь «младшего напоминает», а старший где?
– У Князя, в дружине. Почитай, лет пять уже служит. Вести шлет. Хорошие… – приободрилась бабка.
– Мы тоже к Князю идем, – сказал я. – Хочешь, передадим чего сыну?
Хотел добавить «если доберемся», а потом вспомнил о Чужаке и почему-то почуял вдруг – наверняка доберемся. Ведун в Ладогу шел, и коли с ним примиримся, он и нас выведет…
– А что передавать-то? – удивилась старуха. – Нет у меня ничего. Нищая я. Ты, милок, только не тревожь его. Скажи, мол, жива, здорова, живу хорошо, не жалуюсь. А угощений не послала оттого, что спешили вы. Не успела, мол.
Мне стало жаль ее – старую, больную, голодную, боящуюся огорчить сына. Тот, небось, и не думает о материнских бедах, пирует на княжеских застольях да девок по углам тискает.
– Ладно, все скажу, коли доберусь, только как найти его? Дружина у Князя большая.
– Спроси Миколу из Захонья, тебе его и укажут. – Старушка повеселела. – Он у меня парень видный.
Что ж, передам я этому Миколе все, что о нем думаю! Мать здесь с голоду пухнет, а он ей подарков не может выслать с оказией. Все знают – Князь щедр, дружинники у него богато живут. Стервец этот Микола!
Я развязал сумку, достал последний сухарь и протянул его старухе:
– Возьми, угостись, коли хочешь, мне все равно ничего в горло не лезет.
Старуха постаралась сохранить крохи достоинства, неспешно взяла сухарь, но в единственном глазу задрожали слезы.
– Спасибо.
Когда сухарь был уже почти съеден, вошел Чужак. Мокрый, злой, с пустыми руками. И ведь не спросишь его, куда ходил? А коли спросишь, ответа не дождешься…
Он быстро вытер руки, подошел к Лису.
– Держи теперь, – сказал, на меня мельком покосившись.
Я, вмиг о старухе забыв, брата за плечи схватил. Крепко схватил, будто мог объятием своим его от смерти заслонить…
Тонкие пальцы ведуна забегали по страшной ране, надавили на закрытые глаза, потянули веки вверх, закатившиеся белки открывая.
Странной была его ворожба. Сновидица больше нашептываниями и травками лечила, а знахарка из печища дальнего – заговорами да дымом. Нам с братом не раз на охоте доставалось, но никогда еще я такой ворожбы, какой Чужак брата спасти пытался, не видел.