Лабиринты веры

Серый, в пятнах дом напомнил мне мертвую рыбу. Краска, как чешуя, облезала со старой вагонки. Побитые непогодой ставни – судя по виду, когда-то они были черными – висели на ржавых петлях под неестественным углом. Высокий, узкий, уродливый дом, построенный на вершине крутого холма. Дул сильный ветер, и на мгновение я представила,

как дом отделяется от бетонного фундамента, поднимается в воздух с насиженного места и опускается точнехонько на меня.

Я стояла на первой из восемнадцати каменных ступеней, ведших к входной двери. Снова опустила взгляд на фотографию. Черно-белый полароидный снимок был зернистым, но дом изменился не сильно. Мне хотелось подойти к двери и постучать, но я колебалась. Что я скажу, если мне откроют? Было бы проще, если б кто-то открыл дверь и увидел, как я топчусь тут, – но все окна были темными, несмотря на то что солнце на западе уже опустилось за горизонт.

Я допила остывший кофе из бумажного стаканчика и поднялась по ступеням. Шторы на первом этаже были раздвинуты, поэтому я, приставив ладони к лицу, заглянула внутрь; через грязное стекло мне удалось рассмотреть лишь пустую гостиную.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

От неожиданности я вздрогнула.

У подножия лестницы стояла женщина. Седые волосы, выбившись из-под шарфа, развевались на ветру; руки она держала в карманах пальто.

– Э… я ищу хозяина, но, похоже, дома никого нет. Вы из местных? – Я спустилась к ней вниз.

– Да. Если вы решите ждать хозяев, вам придется запастись провизией. Здесь сейчас никто не живет. – Ее тонкие губы раздвинулись в неуверенной улыбке. – А что вам нужно?

– И давно дом пустует?

– Полгода стоит без жильцов. Я живу рядом с этим уродством, так что знаю. Давно бы надо его снести… А что? Вы хотели бы его снять?

– Нет. Я провожу исследование…

– Как? Разве очередная годовщина уже была? – Она слегка отодвинула от лица края шарфа и склонила голову набок. – А мне казалось, что до нее еще месяца два…

– Годовщина?

– Убийств. Разве вы не их исследуете?

– Нет, я…

– Сейчас дом принадлежит девелоперской компании. – Женщина пожала плечами. – Я думала, его сразу снесут, но они почему-то цепляются за него. Уже целых пять лет он мозолит мне глаза.

Пока она говорила, я потихоньку пятилась, не подозревая, что край тротуара совсем близко. Потеряла равновесие и выронила снимок. Наклонилась и подняла, но женщина успела взглянуть на него.

– Здесь этот самый дом? – Она взяла из моей руки черно-белое фото и внимательно его разглядела.

Я подумала о Клэр, женщине, которая удочерила меня, которая растила меня двадцать два года. Она всегда утверждала, что не знает, как я, завернутая в желтое одеяло, оказалась в притворе католического храма Христа Спасителя. Недель шесть от роду, говорила она. Я умоляла ее дать мне побольше информации, открыть детали, рассказать об обстоятельствах, но она уверяла меня, что ничего этого не знает.

Я подозревала, что это неправда, потому что у меня сохранились воспоминания – расплывчатые фрагменты, перемежающиеся с яркими картинами. Они не вписывались в ее

версию. И эти нестыковки стали загадкой, которую я пыталась решить всю свою жизнь. Проектом, который мне так и не удалось довести до конца. Все детские и юношеские годы я, постоянно спотыкаясь и падая, пыталась разобраться. Кто бросил меня, почему и когда? Я задавала вопросы, но, когда это не помогало, находила утешение в гневе, манипулировании людьми, а позже в алкоголе, чтобы все забыть.

Я наткнулась на эту фотографию уже после ее смерти. Снимок лежал в чулане вместе с другими памятными вещами из моего детства: школьными снимками, табелями, аттестатом, желтым детским одеялом. Фотография была вложена в заклеенный чистый белый конверт.

С того дня, когда я разорвала конверт и увидела фото с домом, мною владело растущее нетерпение – ощущение незаконченного дела, недописанной главы. За две недели и три дня, что прошли с того момента – пока я подписывала бумаги, помогала Анаис организовать переправку тела Клэр во Францию, утешала тетю Мари, – я постоянно возвращалась к фотографии. Что она значила для Клэр и почему та сохранила ее? Та ложь, за которую она так упорно цеплялась при жизни, те тайны, что она так упорно берегла, теперь, после ее смерти, сами вырвались наружу.

Посмотрев в серые водянистые глаза женщины, я спросила:

– А кого убили?

Она долго молчала; я даже усомнилась в том, что она услышала меня.

– Мужа и жену. Обоих сразу.

– Вы хорошо их знали?

Из моего «хвоста» выбились пряди, и я заправила их за ухо. Я слушала женщину, но мой взгляд рыскал по улице позади нее в поисках чего-то, чего я и сама не знала.

– Достаточно хорошо, чтобы здороваться по утрам или забирать их почту, когда они были в отъезде. Дайте мне еще раз взглянуть на фотографию… – Она протянула руку.

Я отдала ей снимок, и тут рядом с нами притормозила машина. Из окна высунулся пожилой мужчина.

– Прошу прощения. Скажите, как выехать на Флортаун? – Мужчина обращался к женщине, но его взгляд был прикован ко мне. Я твердо выдерживала его взгляд, пока женщина показывала дорогу, а потом, когда он поехал дальше, смотрела ему вслед.

Женщина сокрушенно покачала головой.

– Так о чем вы говорили? – Она держала фотографию так, чтобы лучше разглядеть слова – почти выцветшие, – написанные печатными буквами после даты. – Дата та же, что и дата убийства. – Она перевернула снимок. – Похоже, снимали с нижней части лестницы, примерно оттуда. – Указала чуть в сторону от себя. – Снимок, конечно, дрянной, но дом точно этот. – По тому, как она сунула снимок мне в руку, я поняла, что ей страшно.

– Что? В чем дело?

– Дверь осталась открытой. После того как их убили. Дверь осталась открытой, вот так и нашли тела. – Она ткнула пальцем в картонку. На фотографии входная дверь была распахнута во всю ширь, и в проеме виднелся погруженный в полумрак холл. – Что, снимали сразу после того, как их убили? – Прежде чем я успела ответить, она возмущенно произнесла: – Это дурацкая шутка? Но это не смешно. Это было ужасно. Их забили молотком. Почтальон нашел их на следующий день… Мужчина лежал на полу в гостиной. Откуда у вас это фото?