Чтение онлайн

— Сюрреалистично, правда?

Киваю, чувствуя, как на меня волной, почему-то, обреченности накатывает острое и тяжелое одновременно, физическое ощущение усталости. Или расслабления. Как первая рюмка крепкого напитка, разлившаяся по телу.

— Нам направо, — тихо говорит она мне в ухо. Дверь мягко хлопает за моей спиной, и ночь оглушает меня свежим последождевым воздухом и торжествующей тишиной.

— Свобода, — констатирует Кира. — Мы на свободе. Чуешь?

— Да? — не спрашиваю я вслух, но, тем не менее, киваю.

С

давних пор донимала меня одна мысль-чувство. Казалось, что, если когда-то давно я жила полной, воспринимающей, тотально поглощающей меня жизнью, то потом все изменилось, все стало как сквозь стеклянную стену, сквозь пленку. И все чувства стали другими, и что бы ни происходило, все немного по барабану, как будто пришла тотальная эмоциональная тупость.

Мне все время хотелось вырваться наружу, чтобы почувствовать себя живой. Иногда — редкими секундами — что-то прорывалось вовнутрь и реально сильно переживалось, но это были секунды.

Есть такое понимание, которое иногда переживается и становится опытом, от которого нельзя отмахнуться: всегда есть точка «вне». Раз за разом, переживая потрясения, радости, горе, любовь, тоску, обиду, ужас — если хотя бы раз перепрыгиваешь из точки «внутри» в точку «вне» — это становится частью души. То есть, так: вот случилось горе, трагедия, ты внутри его, внутри себя — в ситуации, все рухнуло, отчаяние, паника, обида, грусть…. ну что угодно… и вдруг тихий голос: «ты можешь быть просто свидетелем, одна секунда — и ты вне». В том самом моменте, где все преходяще, все относительно, все — мой личный выбор, все — не я, уж если на то пошло…

И это место «вне» становится сначала внятным, потом огромным, потом — домом, родиной, малой землей, в которую всегда один шаг. «Вне» всегда рядом. И ничего не может быть ни прежним, по-детски поглощающим, ни столь же значимым, как раньше. И надо смириться с тем, что теперь ничего не будет настолько внутри.

Не думаю, что «вне» — это защита, что это уход, способ психологического совладания или бегство в виртуальную реальность. Я знаю, что «вне» не делает меня безразличной или жестокой. Но оно определяет свободу. Всегдашнюю свободу.

Поэтому так и живется — через неосознаваемую чаще всего призму. Наверное, я больше не буду пытаться быть внутри, потому что уж за столько лет пора принять, что «вне» — это и есть я, большая часть.

Тем не менее, я живая, и еще как. И люблю ничуть не меньше, чем остальные.

Просто это чувство жило во мне давно, очень давно, можно сказать, что оно было всегда. Оно со мной постоянно, иногда оно как бы отступает, когда я перегружена эмоциями или текущими делами. А иногда накатывает длительными, плохопереносимыми волнами. Оно похоже на неудовлетворенность собой, на легкое даже отвращение к себе и ко всему, что меня окружает. Как будто все не так. Как будто моя жизнь, ее повседневные составляющие — не те, не настоящие. А ведь этого не должно быть, ведь это же моя жизнь, и уж, кто как не я, выстроила свое пространство таким образом, что практически ничего мне не мешает менять все, что я хочу, по своему усмотрению.

Как будто все немного отравлено. И вроде бы — свобода выбрать любое действие, свобода распорядиться своей жизнью, вот она, а конкретные действия — какие? Встать и выйти на улицу? Закричать? Оказывается,

этих действий не так много, если думать конкретно. В наиболее острые моменты этого состояния мне просто хочется выйти. Выйти наружу. Выпустить что-то. Я не всегда осознаю, что это чувство не имеет прямого отношения к текущему моменту, тогда я выхожу из того места, где я есть, ухожу от того человека, который находится рядом, неважно: выйти наружу. Иногда мне кажется, что, если бы, например, напиться, просто по-человечески нажраться, то стало бы легче, но я пробовала — ничего не выходит, я не выхожу, только хуже, поэтому я и не пью, в частности.

Еще чаще, гораздо чаще, я не выхожу из желания в действие, я ссылаюсь сама себе на погоду, неприятности, незавершенку, на ссоры с близкими, я подавляю, отвлекаюсь. Но это — как пружина, она все равно разжимается. Это чувство выносило меня из отношений, браков, из городов, из родов занятий. Оно не отпускало меня и в Непале и в Карпатах, и в море, и на высокой горе. И в медитации, и в какой-нибудь банальнейшей ссоре. Оно не исчезает от физической усталости, не зависит от наличия (отсутствия) денег.

Сартровская тошнота, то, что я так не люблю и в себе и в мире — мне хочется, чтоб все было просто и магично, честно и прямо, чтоб все шло от сердца и максимально храбро. И без надуманности и рефлексий. Но это и не мысли. Это именно чувство, плюс ощущения, плюс желания. Именно это чувство — главное в моей жизни. Оно командует всеми парадами. И я совсем его не знаю. Просто я четко вижу, что это вот — не то, это вот — не так, я задыхаюсь физически, сердце начинает стучать редко, я начинаю все время спать, и значит нужно все менять, нужно двигаться дальше, нужно выходить. И с ним ничего не поделать, не переключиться, не смириться. Это прямое знание, иррациональное, не имеющее логических оснований: мне — дальше, а куда — непонятно, но так вот — невозможно. Иногда я пытаюсь его изучать, не бежать от него, а находиться в нем, идти вовнутрь. Это неважно кончается, обычно, неконструктивно.

Единственное, что я научилась делать, — это очень честно спрашивать себя: что я сейчас хочу, и просто идти и делать это. Но и это у меня получается далеко не всегда. Наверное, то, чего я очень хочу, как-то прочно заблокировано. В мире осталось немного таких действий, которые я хотела бы сделать, но боялась. Крайне мало. А остальное я и не хочу. Может быть, в этом дело? Сделать то, чего боюсь больше всего, раз в это у меня все упирается? Картина такая: я гуляю вокруг горы и бешусь вокруг горы и сжигаю себя вокруг горы. Гора спит. И, в общем-то, понятно, где, в таком случае, выход. Монолог Магомета получился.

Голова Магомета лежала на подушке. На соседней спала Кира.

Светало, комната окрашивалась в оранжевый цвет, неестественно оранжевый, не приглушенный, как ему было бы положено, не мягкий персиково-розовый, а настоящий рыжий, без компромиссов. Ну не могла я тут заснуть. Мне нужно было уйти, хотелось сделать это незаметно, не прощаясь, не говоря ни слова, ничего не объясняя.

Мы приехали к ней молча, эта тенденция — молчать вдвоем — стала нашей своеобразной традицией. Мы целовались в такси, в лифте, бесконечно долго поднимающемся с глухим грохотом металлических винтов и тросов.