Кыся
Шрифт:
Оказывается, они с моим Водилой в одной каюте плывут.
– Вот, Кыся, видишь, как мы живем?
– тихо говорит мне Водила.
– Самая, что ни есть дешевка. Помыться, поссать, или еще чего, - беги в конец коридора... Дышать нечем. Наши хозяева миллионами ворочают, а на нас экономят, бля. Все никак от совковости не отскребутся! Нет, чтоб водилам приличные условия создать - ну, не с окошком, хоть с иллюминатором... И чтоб параша под боком, и душ какой-никакой. Мы ж месяцами на них горбатимся, день и ночь из-за руля не вылезаем, тыщи и тыщи километров,
Тут Лысый заворочался, глазами хлопает, жмурится, будто спросонок, ну, чистый фальшак! А мой лопух - все за звонкую монету:
– Проснулся? Извини, это мы тебя с Кысей, наверное, разбудили, Ну чего, была у тебя та, светленькая? Которая в шортах выплясывала?
– А куда она денется?
– говорит Лысый и ужасно ненатурально потягивается.
– Только ушла.
– Это с той самой поры, как я негритяночку в машину повел, ты и из каюты не выходил?!
– поразился мой Водила.
– А ты что думал!
– отвечает Лысый и садится на койку.
– Ох, силен!
– заржал мой.
– Ну, ты даешь!.. Айда с нами на палубу. Кысе море покажем. А потом в ночной бар - пивка холодненького для оттяжки.
Тут этот сукин сын Лысый притворно зевает и говорит:
– Что ты, что ты... У меня и денег-то таких нет. Гроши какие то остались. На них не то что пива, воды сырой не купишь... Я же в вашей системе недавно.
Я чуть не обалдел от такого вранья! Все - ложь. От первого и до последнего слова! Он и джинсы свои вонючие не снимал, потому что у него там долларов жуткое количество... И никакой "светленькой в шортах" в его каюте не было! И сам он в это время в трюме шастал и по своему фургону лазал - доллары заныканные доставал!.. Я же все это собственными глазами видел! И вообще - сволочь он, этот Лысый. Пилипенке подстать. А может, Лысый еще хуже?..
А мой Водила... Ну, слов нет! Вот уж права была наша дворничиха Варвара, когда говорила, что "простота - хуже воровства". Мой поверил во все, что ему Лысый наплел, да еще и страшно застеснялся, что Лысый может подумать, будто мой хочет с ним в бар на халяву:
– Да Бог с тобой... Ты, что? Какие деньги?! Это же я тебя приглашаю... Об чем речь? Обижаешь.
– Тогда-то что, - говорит Лысый и начинает одеваться.
Вот тут от его одежды снова пахнуло кокаинчиком. Ох, не к добру это! Ох, не к добру...
* * *
Ну, море, как море... Ничего особенного.
Темно, сыро, холодно. Ужасно много воды вокруг, и шумит она так, что Водиле и Лысому приходится даже кричать, чтобы расслышать друг друга.
Мы на самом носу нашего корабля. Это мне объяснил Водила.
Водила и Лысый сидят на скамейке, курят. Уже ночь, на палубе никого нет, и Водила выпустил меня из сумки. Я примостился у его ног - от них хоть какое-то тепло идет.
Сижу, смотрю вперед в далекую темноту и сырость, и чудится мне, будто я поздним вечером холодной,
В оранжевом свечении оконных квадратов поздних высоких домов крыши пятиэтажек покачиваются и дрожат, и я, словно завороженный, никак не могу отвести глаз от этого покачивания. А Шура гладит меня по спине и так негромко-негромко спрашивает не своим голосом:
– Нравится тебе море, КЫСЯ?..
Тьфу, пропади ты пропадом!.. Тут же в черноту холодного ночного неба взлетели и там исчезли - и мой Шура, и наш дом, и наша квартира, и настежь распахнутое окно...
Дрожащие крыши пятиэтажек оказались небольшими волнами, косо бегущими нам наперерез, а оранжево-абажурный свет из окон высоких домов превратился в свет нашего корабля.
И я сижу между теплых ног Водилы, посередине черт знает какого количества тревожной черной холодной воды на носу огромного корабля, очень похожего на гигантский двенадцатиэтажный десятиподъездный дом, который только недавно выстроили напротив нашего с Шурой дома. Увижу ли я его когда-нибудь?..
– Что молчишь, Кыся? Как тебе море?..
– и большая жесткая шершавая ладонь Водилы нежно погладила меня по голове.
Вот тут я совсем расклеился! Мне вдруг захотелось стать совсем-совсем маленьким Котенкам и ткнуться носом в родной, пахнущий молоком и мамой сосок, ощутить тепло и податливую ласковость ее большого тела, подлезть под ее переднюю лапу, закрыть глаза и сладко заснуть, зная, что в эту секунду я защищен от всего на свете... Поразительно! Я же никогда в жизни ее не вспоминал!.. Я даже не знаю, как она выглядела... Что со мной?!
И уже не отдавая себе отчета в своих действиях, абсолютно рефлекторно, я сделал то, чего никогда не ожидал от самого себя, - я лизнул руку Водилы!
– Ах, ты ж моя Кыся...
– растроганно шепнул Водила и сказал Лысому: Айда в ночной бар! По соточке пропустим, пивком переложим, Кысю покормим...
* * *
Я же в ночном баре никогда в жизни не был. Я про "ночной бар" один только раз от Шуры Плоткина слышал.
Помню, вернулся раз Шура под утро домой - трезвый, злой, раздраженный! Так ему там не понравилось. Все, помню, матерился - цены сумасшедшие, выпивку подают какими-то наперстками; бармены в Запад играют, так сказать, пытаются создать атмосферу "изячной заграничной жизни", пожрать нечего; сегодняшнее "деловое" жлобье в красных пиджачках с блядями гуляют под большое декольте - прикуривают от стодолларовых бумажек; тут же их бандиты в кожаных курточках и два-три перепуганных иностранца в потертых джинсиках. И мой Шура Плоткин, которого один из этих иностранцев и пригласил. Как журналист - журналиста...