КУТУЗОВ
Шрифт:
– У нас, видно, тоже негусто с хлебушком?
– Не очень. Как ударили морозы да пошел снег, много скота пало. У маркитантов цены на все еще повысились: морковку и ту стали на штуки продавать.
– А что делается в штабе фельдмаршала?
– Эх, – досадливо махнул рукой капитан. – Коварство да хитрость. Всяк старается всклепать на другого пороки, коими заражен сам. Да только и слышишь: тот сорвал уже за нонешнюю кампанию два чина, а тот получил такой-то орден. И все больше иностранцы ловят рыбку в мутной
– Не слыхал ли, как Анжели?
– Выслали, как французского шпиона.
– Наконец-то. Давно пора! А что, Павел Андреевич, фельдмаршал тоже в землянке живет?
– В землянке. У него, сказывают, много отменно хороших покоев. Печи изразцовые, ковры, зеркала. Жить можно!
– Ну вот я сейчас все это увижу сам, – сказал Кутузов, собираясь явиться к фельдмаршалу Потемкину.
VII
Мокрая, холодная осень сменилась ранней зимой.
По осени армия Потемкина страдала от слякоти и непролазной грязи, а теперь стала терпеть от лютой стужи. Зима пришла раньше и суровее обычного.
Маркитанты жаловались: такой зимы в этих местах не запомнит никто. Градусник у больших парчовых палаток главнокомандующего показывал 20 градусов ниже нуля. Степь покрылась снегом. Кое-где блестел ледок. Замерзли реки и лиман перед Очаковом. Солдаты без опаски ходили по прозрачному в воздушных пупырышках льду.
Топлива не хватало – жгли все, что могло гореть: тростник, старый бурьян, конский помет. Каждый день замерзало в настывших землянках и на постах до сорока человек.
А Потемкин все не решался на штурм, хотя даже Екатерина II писала ему: «Для сбережения людей – расчет самый неверный поздняя кампания, а особливо в местах, где продовольствие так затруднительно и есть лишение всех нужных потребностей. Филантропия не всегда бывает кстати».
Потемкин все еще надеялся на какое-то чудо, на то, что упрямому сераскиру Гуссейну-паше вдруг надоест сидеть в осаде и он сдастся. А хитрый Гуссейн-паша посылал в русский лагерь перебежчиков, чтобы они распространяли слухи, будто бы очаковский гарнизон готов сдаться и уже два раза пытался бунтовать, но паша не соглашается.
И Потемкин верил в эти вздорные слухи.
Михаил Илларионович смеялся над нехитрой уловкой Гуссейна-паши:
– Князь не знает турок и их упрямства. Осман все вытерпит, а не сдастся, – говорил он Резвому.
Потемкин пребывал в мрачнейшем настроении: он уже ясно видел, что зря прождал лето и осень. Крепость была все та же. Перед ней, на две с половиной версты, тянулись большие земляные укрепления – с моря ее защищал пятиугольный форт «Гассан-паша» с толстыми стенами; гарнизон был больше осаждающей русской армии.
Придворные прихлебатели и роскошные петербургские дамы, лето и начало осени жившие при ставке главнокомандующего,
Ставка главнокомандующего поскучнела.
Нерешительность Потемкина угнетала всех – солдат и офицеров. Мороз, стужа и ветер, холод и голод прочно держали в своих цепях русскую армию. Походило на то, что в осаде находятся не турки, а русские.
Армия роптала.
Пятого декабря мороз усилился до двадцати двух градусов.
Дежурный генерал Рахманов поутру доложил главнокомандующему, что на завтра не осталось ни полена дров. Вместе с ним явился с такою же невеселой новостью и обер-провиантмейстер генерал Каховский: сегодня армии роздан последний хлеб.
Зимний Никола не сулил ничего приятного.
Потемкин побледнел.
– Этот поганый городишко меня убьет! – зарычал он.
Выхода не оставалось – приходилось идти на штурм. Но Потемкин все еще продолжал упрямо верить во что-то. Он отправил к Гуссейну-паше еще одно предложение сдаться.
Турки только посмеялись над потемкинским парламентером:
– Сдавайтесь вы, пока не вымерзли все в степи, а у нас в домах тепло!
И вправду, над очаковскими домами подымались вверх столбики дыма.
Почерневший от волнения, от того, что последнюю неделю валялся среди подушек небритый и плохо вымытый, Потемкин наконец уступил: он приказал генералам Репнину и Меллеру написать диспозицию к завтрашнему штурму.
Диспозицию написали быстро.
Четыре колонны должны были с запада штурмовать большое нагорное укрепление и толстые стены форта «Гассан-паша», две колонны – с востока передовые укрепления, прикрывающие Очаков.
К вечеру диспозицию разослали во все полки.
Солдаты не очень вникали в нее – это дело командиров. Они поняли одно: назад идти нельзя – нет ни хлеба, ни дров. Остается одно – победить!
О смерти никому не хотелось думать.
VIII
Михаил Илларионович шел мимо выстроенных егерей.
Рассветало. Штурм был назначен на шесть часов утра. Мороз сегодня – как назло – жал сильнее, чем вчера. Все кругом было в инее. Каменные стены Очакова казались седыми.
Невыспавшиеся, закоченевшие, полуголодные егеря дрожали в своих легких мундирах. Пальцы с трудом держали настывшее на морозе ружье. На таком окаянном холоде странной казалась команда «Смирно». Солдатам и офицерам трудно было не шевелиться: мороз пробирал все тело.
Михаил Илларионович, встав чуть свет, велел вытащить из своей землянки бревна, доски и перетертые в труху тростниковые постели, на которых он спал с Резвым, и сложить несколько костров для егерей: пусть хоть погреются у огонька да выкурят трубочку – все же легче перед штурмом.