КУТУЗОВ
Шрифт:
Те руки, которые убивали, насиловали, грабили, жгли Москву, теперь цеплялись за тонкие льдины, за обледенелые окровавленные устои моста, те люди, которые принесли неисчислимые бедствия русской земле и ее народам, хотели спастись, уйти от заслуженной кары, но гибли в мутных, студеных водах Березины, отомстившей за Двину, за Днепр, за Колочу, за Москву.
И вот уже из-за холмов показались высокие казачьи шапки и острые пики.
«Великая армия», завоевавшая всю Европу, перестала существовать.
Глава шестнадцатая
Он на крыльях победы дерзновенно проник в Россию и на крыльях страха поспешил из нее.
Бошан
Бюллетень заключается, как и многие другие, словами: «Здоровье его величества было в наилучшем состоянии».
Осиротевшие семейства! отрите слезы: Наполеон здравствует.
Шатобриан
I
После Березины не стало ни центра армии, ни крыльев – все перемешалось: пехота, пушки, кавалерия.
Наполеон еще имел под ружьем двадцать тысяч человек: гвардию, кое-какие остатки армейских дивизий и корпуса Удино и Виктора, не успевшие окончательно утерять дисциплину и порядок. Эти боеспособные части по-прежнему тонули в многотысячной безоружной толпе бродяг, несмотря на то, что в самой Березине и на ее левом берегу у Студенки осталось не менее тридцати тысяч человек.
Только значительно уменьшился обоз, в котором армия Наполеона увозила награбленное в Москве добро.
За Березиной усилились морозы. Стало еще труднее с ночлегом и добычей провианта, тем более что и в Белоруссии в деревнях и лесах наполеоновских солдат ждали крестьянские топоры и вилы и неумолимые казачьи пики.
Казаки не давали Наполеону покоя. С ними ложились и с ними вставали. Слово «казак» подымало лучше трубы и барабана. Неутомимые, вездесущие донцы надоели Наполеону невероятно. Он все ждал, когда же прибудут к нему обещанные Варшавой «польские казаки».
Наполеон надеялся или только притворялся, будто надеется, что в Вильне армия станет на зимние квартиры и солдаты возвратятся под знамена. Он говорил Коленкуру, что в Вильне и Ковне у него большие продовольственные склады, что из Европы идут людские пополнения, и хвастливо заявлял:
– Я за неделю соберу в Вильне больше, чем русские у себя за целый месяц!
Наполеон сильно тревожился, какое впечатление на Францию и всю Европу произведет его отступление из России. Сообщения с Парижем были в последние дни прерваны. Сидя в карете, Наполеон подготавливал очередной, двадцать девятый бюллетень, чтобы заставить Европу думать так, как хочет он, как ему выгодно.
– Я расскажу все, пусть лучше знают подробности от меня, чем из частных писем, – говорил он Коленкуру.
21 ноября, в прекрасный солнечный день, при легком морозце Наполеон прибыл в тихое белорусское Молодечно. В Молодечне беглецы нашли не столько муки и крупы, сколько сена и соломы, но изобилие фуража было ни к чему: лошадей осталось очень немного.
В Молодечне Наполеона ждали четырнадцать эстафет из Парижа и депеши из Варшавы и Вильны. Пока все еще было спокойно: Европа верила в силы и могущество Наполеона.
Но Варшава о «польских казаках» молчала.
Впрочем, Наполеон надеялся, что скоро перестанет вообще видеть казаков. Он собирался уезжать из армии
– При нынешнем положении вещей я могу внушить почтение Европе только из дворца Тюильри, – доказывал император Коленкуру.
Коленкур понял Наполеона так: император торопится уехать, чтобы опередить известие об отступлении «великой армии».
Обер-шталмейстер принял сообщение императора спокойно и, как казалось Наполеону, вполне сочувственно.
Тогда Наполеон посвятил в свои планы Дарю.
Трезвый, рассудительный Дарю заметил, что не видит необходимости в отъезде императора: сообщение с Европой восстановлено.
– Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы оставлять между собою и Россией ненадежную Пруссию. Надо успокоить Францию и удержать немцев в повиновении. А чтобы не подвергаться излишним опасностям, надо уезжать немедленно!
Дарю выслушал доводы императора без возражений, но, видимо, остался при своем мнении.
– Кому же, государь, вы доверите армию? – спросил в этот же день Коленкур.
– Неаполитанскому королю или вице-королю, – ответил еще не решивший этого вопроса Наполеон. – Что думаете вы?
– Храбрость неаполитанского короля, безусловно, достойна полного уважения. Все помнят его многочисленные заслуги, но упрекают за то, что Мюрат погубил столь прекрасную кавалерию. Сумеет ли он реорганизовать армию? У него мало воли. Он самоотвержен в атаке, но сейчас не время для атак. Вице-короля ценят и любят больше, – ответил Коленкур.
Наполеон энергично защищал своего шурина, а не пасынка:
– У неаполитанского короля больше блеска, а теперь это нужнее; его ранг не позволяет подчиняться вице-королю. Если во главе армии останется вице-король, Мюрат покинет ее. За неаполитанским королем титул, возраст, репутация. Он внушает больше почтения всем маршалам, чем Евгений. Храбрость тоже кое-что значит, когда имеешь дело с русскими! Наконец, при нем я оставляю принца Невшательского! Бертье – придворный, привыкший к беспрекословному исполнению. Следовательно, в самой форме не будет никаких изменений.
Коленкур понял, что Наполеон не хочет выдвигать пасынка и далек от мысли оставить во главе армии наиболее даровитых маршалов, вроде Даву. Император предпочитал блестящую куклу – Мюрата.
– И нечего откладывать в долгий ящик. Я еду послезавтра из этого… из как его… из Шомона, – сказал Наполеон.
– Из Сморгони, – поправил Коленкур.
– Да, да. И держать все в строжайшем секрете, – приказал император.
Он боялся, как бы солдаты не возмутились его отъездом.
В тот же вечер в Молодечне император предупредил об отъезде начальника штаба. Когда толстый принц Невшательский узнал о том, что Наполеон, который не расставался с ним с Итальянского похода 1796 года, покинет его, послушный, почтительный, ехавший целые версты с непокрытой головой за «арабом» Наполеона Бертье вдруг в первый раз посмел возразить обожаемому монарху.