Чтение онлайн

– Хватают кого ни попадя и – хоть кстись, хоть божись – не слушают: веревку на шею, и готов…

– Страстная площадь у француза так и называется, ваше сиятельство, «площадь повешенных», – сказали из толпы.

– А ведь французы говорят: мы, мол, тушили! – усмехнулся Кутузов.

– Видел я, ваше сиятельство, как они тушили, – продолжал старик. – Я жил в Мясницкой части, у Колпачного питейного дому. Пришли ихние солдаты в этаких высоких медвежьих шапках вроде тушить начавшийся пожар, а сами только и рады переполоху: знай шарят по шкапам, сундукам

да чуланам.

– И не боятся огня: дом горит, а они лезут в него и тащат, что под руку попадется.

– Француз грабит без зазрения совести, – высунулась из толпы древняя старуха. – У меня стояли на окне банки с вареньем, так варенье вычерпали горстями, даже бумагу не сняли, а просто продавили.

– Что твое варенье! Вот он, – указал старик на паренька в ветхом зипунишке, – купил в спасов день новые сапоги. Когда пришли французы, он надел сапоги, а сверху на них натянул шерстяные чулки и старые калоши. И проклятущие догадались. Один смотрел, смотрел, да и говорит: «Что это у тебя ноги столь толстые?» А парень отвечает: «Водяная прикинулась». – «А вот, – говорит француз, – я тебя сейчас от водяной вылечу». Содрал с него чулки и сапоги. Парень остался в одних дырявых калошах. Как у меня дочиста все в дому обобрали и самого раздели-разули, я жаловался ихнему генералу – он на Покровке у церкви Успенья стоял. Так генерал только улыбается: «Из ста тысяч французских детей (это они-то, грабители, «дети»!) найдется, говорит, немало шалунов!»

– Это еще хорошо, что парень не вздумал сопротивляться, а то хуже было бы. Я видал, как прусский улан приметил у чиновника табакерку с финифтью, стал отнимать, а чиновник не дает: известно, жалко. Так улан без зазрения совести и проткнул чиновника пикой.

– И кто же больше грабит: француз, итальянец, немец или поляк? – полюбопытствовал Кутузов.

– Настоящие, природные французы – добры: где стащат, а где и своим поделятся!

– Француз берет то, что ему сгодится, а пруссак не токмо грабит, а еще и портит: не может сам унесть, так уничтожает, чтобы после него другой не мог попользоваться. Вот сколь вреден!

– Француз как сыт да пьян, так никого не трогает, только болтает без умолку, а эти хуже исправников да заседателей ко всем пристают: давай пенионзы, давай брот, давай млека!

– Кто это?

– Ляхи, да беспальцы, да поварцы.

– Поляки, вестфальцы да баварцы? Так, так, – покачивал седой головой фельдмаршал. – Но, стало быть, живется им на грабеже да насилиях неплохо?

– Нет, ваше сиятельство. С едой у них тесновато. Сласти – вина, варенья, конфет – много, сахар они даже в суп кладут; а хлебушка не видно.

– И с одежей плоховато, – прибавили из толпы. – Все торговые ряды обворовали, все дома ограбили, а ходят в женских салопах да в монашеских рясах. Кто генерал, а кто капрал – не разберешь!

– Теперь, как все погорело, ищут в стенах, в подвалах, погребах, роют в огородах, садах. Где увидят свежую землю, там и копают.

– Дворы поливают водой: если вода быстро впиталась, значит, взрыхлена, тут и роют.

– Могилы

на кладбищах разрывают: думают, там клад…

– Слуг, ваше сиятельство, которые оставши при домах, бьют и пытают, чтоб указали, где спрятано барское добро, – рассказывал степенный мужчина в бакенбардах, по всей видимости лакей. – Не осталось такой пытки, которой они не пользовались бы!

– Уж всю верхнюю одежду и сапоги сымут, идешь в одном бельишке, все равно обыскивают, смотрят, нет ли на шее креста серебряного, не зашито ли где что.

– Женщину встретят – соромно сказать, ваше сиятельство: юбку на голову заворотят и обыскивают…

– Нашей сестре – хуже всего! – раздался из толпы бабий голос.

– Ни малых девчонок, ни седых женщин не щадят охальники! Тьфу, прости господи! – сказала в сердцах старуха.

– В девичьих монастырях иношеский сан оскверняют.

– Молоденькие послушницы чего не делают: сажей лицо мажут, в тряпье одеваются, чтоб страшнее казаться, не помогает…

– Девичье естество не спрячешь.

– Как пришли к нам в дом, – сказал лакей, – все спрашивали: «А где ваши боярышни? Где ваши мамзели? Хотим, мол, с ними поплясать, позабавиться».

– «Мамзель» у них первое слово, – вставил человек с бородкой.

– Нет, перво слово у них «аржан», – снова не согласился с ним старик в полушубке. – «Аржан», стало быть, аржаной хлеб.

– «Аржан» – это, по-ихнему, деньги, – степенно объяснил лакей. – «Пень» – это хлеб, «бир» – это масло, «ох» – это вода.

– Не все требуют «аржан», другие поминают Пензу: «Матка, где Пенза? Пензу давай!» – поправила старуха.

– Ни наших ассигнаций, ни медных денег не берут, а только подавай им серебро!

– И допреж всего, ваше сиятельство, всякой кричит: «Манжет!» Мол, есть хочу, – сказал лакей.

– Спервоначалу не ели нашей русской пищи – квашеной капусты, соленых огурцов, вяленой рыбы…

– Семгу копченую пробовали жарить…

– А потом уж все прибрали, как саранча проклятая!

– Да, слава те господи, сманжетили уже все: и галок, и ворон, всю городскую дичинку!

– Нехристи: голубей, божью пташку, извели! Как увидят голубя, целой ротой по нему палят!

– Что голуби? Они церквей святых не щадят: вон в Иверской часовне у них габвахта, у Спаса на Бору – склад сена.

– В Лефортове, в Петропавловской церкви, быков содержат для убоя. А в Даниловом монастыре бойни устроены. В соборе на паникадилах туши висят, весь монастырский помост в крови и в коровьей требухе…

– А намедни звонят у нас на Мещанской у Андриана. Я думала, службу наконец позволили править, а это они, нехристи, залезли на колокольню и потешаются.

– Нет от них никакого житья, ваше сиятельство! – жаловались бежавшие.

– Порадейте, батюшка, вся надежда на вас! – просили обездоленные москвичи.

– Ничего, ничего, детушки! Отольются волку овечьи слезки! Мы им за все сполна отплатим – и за пожар, и за насилия, и за грабеж! – убежденно сказал фельдмаршал.