Кунимодо
Шрифт:
Всю поступающую "валютную наличность" наш старшина взял под свой контроль, и во время еды (завтрак, обед и ужин) каждому караульному отмеривалась порция - полная до краев крышка от трофейного солдатского котелка. Мы потом смерили: ровно пол-литра помещалась. То есть каждый получал в сутки полтора литра этого экзотического самопального напитка. Страшная, между прочим, была вещь! Очень уж вонючая, мы по первости пили ее, зажимая нос пальцами.
Потом привыкли.
Но дисциплина у нас стала серьезно хромать. Дивиденды от деятельности "поста № 1"
Но все это - трофейное оружие, ханжа - было, так сказать, внешним усугубляющим обстоятельством. Главное было в нашей полной "профнепригодности". Мы были полковой артиллерийской батареей. За шесть месяцев в учебном полку и за два месяца непрерывных ежесуточных маршей и маневров в условиях горно-лесистой местности вблизи границы (перед наступлением) из нас сделали наводчиков, заряжающих, подносчиков снарядов, связистов, разведчиков-наблюдателей... меня вот - командиром орудия. И всех вместе нас обучили главному: поддерживать огнем действия пехоты, находясь в ее боевых порядках. Война в Маньчжурии была короткой, однако она показала, что мы с этим как-никак, худо-бедно, но справились.
А тут?..
Ну какие мы, к лешему, были "охранники"! Это же, как ни крути, совсем другая "специализация". Тут нужны были конвоиры, надзиратели, надсмотрщики, вертухаи... что там еще? Ну и, соответственно, какая-то иная "профессиональная" психология.
Ну вот, например, стоят солдаты на постах, часовые: и что они? "Чего здесь охранять-то?! Был бы объект какой, а то япошки эти гребаные - торчи тут из-за них. Холодно!.."
А и одеты-то мы были, Господи, кто в чем.
Это ведь конец сорок пятого года, в стране голод, самый настоящий голод был. Все войска за пределами страны были переведены на местное, подножное, так сказать, довольствие. А мы как ушли в наступление в ботинках сыромятных, в обмотках перестиранных, шинелях и бушлатах бывших в употреблении... в походе еще обносились все в лоскуты!
Трофейное обмундирование понапялили на себя - кто что!
И мундиры, и ботинки, и ремни с японскими пряжками, шапки ихние солдатские, то ли из волчьего, то ли из собачьего меха - ужас! Посмотришь, бывало: солдаты, не солдаты... Армия, не армия...
А что нам было делать? Холодно, по ночам морозы уже стояли. Ребята на угловых постах натаскают в канавы и в кюветы дорожные бревен, столбов поваленных, досок, костры запалят, сидят греются. И патрульные часовые, которые вдоль ограды двигаться должны, - они тоже здесь. Подойдут к костру, посидят побазарят и пошли на другой угол.
К другому костру!..
VIII
В ту ночь в караульном помещении слышу вдруг: Бах! Ба-бах!.. Стрельба на объекте! Я поднял караул в ружье, трех караульных с собой
– Что такое?!
– Японцы убежали...
– Как - убежали?!
Патрульный, конечно, здесь же, у костра.
– Где?
– спрашиваю.
– Да вон там...
– отвечает, а сам трясется весь.
– С той стороны, где кухня... разрезали проволоку и ушли...
– Веди, показывай!
Подходим к месту, рассказывает:
– Сидел с ребятами на углу, слышу, что-то с проволокой - гудит!.. Я бегом сюда, а они из-под проволоки один за другим - раз!.. раз!.. выскакивают и вон туда, через кювет, и за дорогу. Я затвор передернул: "Стой, стрелять буду!.." - и выстрелил...
– Попал?!
– Да не знаю! Я не целился...
– чуть не ревет уже.
Засветил я фонарь, а в эту ночь первый снег выпал и все четко-четко так видно! Черный провал в заборе, перерезанная проволока, дыра... и следы на снегу - от босых ног. Босиком выходили, чтобы тише было; через кювет, через дорогу и дальше в темноту, там поле и за полем корейский поселок. И здесь же, сразу за дорогой, валяются: ранец, длинный нож, ножницы саперные... брызги от крови...
– Попал, значит. Бросили после выстрела.
Собрали мы "вещественные доказательства", принесли.
Разбудили начальника караула, а этот!..
– поднялся, злой с похмелья, матерится на чем свет стоит! Ему, понятно, все это не сахар, хвалить его за такое дело не станут.
– Что в ранце?
– спрашивает.
Открыли ранец, лежат несколько буханок хлеба и в отдельном кармане на ранце - японское боевое знамя. Белое полотнище, посредине круг красный, черные иероглифы по углам. Что там у них написано, читать мы не стали, не понимаем; уложили все как было и отправили под охраной в штаб дивизии; сами всем караулом в лагерь:
– Тревога! Построить всех!.. Перекличка!
Начинаем считать - на том фланге, где кухня была, нет сорока человек. Целый взвод... Утром начштаба дивизии полковник Оганесян вызвал нашего начальника караула. Много говорить не стал и не ругался, сказал только:
– К вечеру все сорок человек должны быть на месте. Живые или мертвые. Все.
Капитан вернулся:
– Усилить посты вокруг лагеря. Свободных караульных в ружье!
Построил, разбил на группы по два, по три человека и в окрестные поселки:
– Искать! Всех вернуть! Времени прошло немного, далеко уйти не могли, где-то здесь они. При попытке к бегству - огонь!
Пошли мы.
IX
В ту сторону, куда вели следы, там поселок был, корейский. Не знаю, то ли у них связь была с жителями, то ли еще что, но из сорока человек шестнадцать беглецов здесь же сразу и поймали, кого где. Некоторые уже успели добыть себе - за деньги, что ли?
– гражданскую одежду, переоделись. Но их сразу можно было отличить от местных, мы к этому времени уже отличали китайцев от корейцев, корейцев от японцев, японцев от китайцев и корейцев. Они все-таки разные.