Кукольник
Шрифт:
— Вы, голубчик, отнюдь не едете на лошадях. Вы едете в фаэтоне. Кстати, будьте здоровы.
— Спасибо.
— Пожалуйста. На лошадях ездят верхом. В седле и так далее. А нас везет фаэтон с плетеным кузовом, дело рук каретного мастера Тараса Буряка. Больших денег стоит, между прочим. Кареты Буряка нарасхват: ландо, двуколки, вагонеты… А я бью эту редкость по здешним буеракам, не жалея, и рыдаю в душе. Вот спросите меня: зачем?
— Зачем, ваше сиятельство?
— Аркадий Викторович! Еще раз помянете «сиятельство», я огрею вас тростью!
— Не
— А потому, милый вы мой человек, что йонари на дух не переносят самодвижущиеся платформы любых типов. Полагают их насилием над природой и кознями сатаны. Нам откажут в доступе, нас не пустят в скит, воспользуйся мы аэромобом или вездеходом. Я уж не говорю о том, что было бы, сиди у меня вместо кучера какой-нибудь толкач-брамайн!
— А что было бы?
— Катастрофа! Конец света!
— Тогда зачем мы вообще едем к этим вашим… как их?.. Ёнарам?
— Йонарям. Кудрявым овечкам Господа Ионы, кроткого и милосердного.
— Вот-вот. Матрена сказала, они не любят посторонних.
Вся затея с сегодняшней поездкой к каким-то сеченским староверам, нелюдимам и фанатикам, казалась Лючано полной авантюрой. Еще встретят камнями или дубьем, а мы безоружны. Полиции здесь днем с огнем не сыскать, полицмейстер в Мальцовку разве что пьянствовать заезжает — красный, пузатый, громогласный…
— Не любят, — подтвердил граф. — Матрена знает, что говорит. Но старец Аника мне кое-чем обязан. А я хочу показать кое-что вам, не откладывая в долгий ящик.
Граф подмигнул с нескрываемым лукавством:
— Не торопитесь, голубчик. Всему свой срок. И, умоляю, не мудрствуйте заранее. Наслаждайтесь природой, свежим воздухом, буколикой захолустья…
Лючано опять чихнул.
— Потяните себя за уши, — строго велел граф.
Он дождался, пока Тарталья выполнит приказ, и объяснил:
— Народная примета. Иначе перестанете расти.
Небо, словно обрадовавшись поступку Тартальи, просветлело, налилось голубизной. В воздухе отчетливо запахло разрезанным надвое огурцом. «Н-но, веселые!» — крикнул кучер Тимоха, щелкнув кнутом. Наверное, он не знал другого способа подбодрить лошадей, но те вдруг оживились, ускорили шаг. Сзади, с телеги — рыдвана, как уже выучил Лючано — раздалась музыка: гитара, скрипка и кларнет.
Цыган Илья, прихватив в дорогу парочку своих соплеменников, знал наверняка, когда надо вступить, чтобы доставить графу удовольствие и не помешать беседе.
За то и был в цене.
— Хорошо, — прошептал Аркадий Викторович, жмурясь. — Ой, хорошо…
И задремал, надвинув шляпу на глаза.
После истории с пенетратором графу заметно полегчало. Казалось, у пострадавшей марионетки срослись давно разорванные нити. Пусть не целиком, частично, в урезанном объеме; пускай только ведущие — коленные, височные, спинная, ручные… Этого хватило, чтобы надолго поднять его сиятельство из кресла и вернуть радость жизни.
Он даже умудрился два раза пригласить на вальс Эмму. Да, со стороны танец выглядел комично, но лишь
Личный врач Мальцова удивлялся, цокал языком, произносил страшные слова «гипокинезия» и «ригидность», возил результаты позитронно-эмиссионной томографии мозга графа в госпиталь имени Св. Жюстины, на показ тамошней профессуре… Он даже хотел написать научную работу о регенерации «substantia nigra», расположенной в среднем мозге. Врач уверял, что под благотворным влиянием стресса, подкрепленного тройным невропастическим воздействием на объект, пигментные нервные клетки обогащаются дофамином — нейромедиатором, необходимым для поддержания нормальной двигательной активности.
— Это прорыв в медицине! — кричал он. — Это революция!
И пил много рябиновой.
Когда медик уехал, маэстро Карл в приватной беседе с графом предположил, что благотворный эффект скоро сойдет на нет. Лучше, сказал маэстро, быть заранее готовым к горькой правде, чем претерпеть крах ложных надежд. Простите за жестокость, но это скальпель хирурга, он для сильных людей.
К предупреждению Аркадий Викторович отнесся без трагичности, заявив, что он — не кисейная барышня, а боевой офицер и все понимает. Спасибо, братцы-сестрицы, за счастливый миг, а вечность счастья — греза из области несбыточных. Венечку спасли, и славно.
— Надеюсь, вы погостите у меня?
— Разумеется, ваше сиятельство. До начала гастролей мы в вашем распоряжении.
Спустя неделю Карл Эмерих и Эмма улетели с Сеченя на Русудан-П, где их ждали остальные члены труппы, а Лючано остался. Не по своей воле — по настоянию графа и личной просьбе маэстро. Перед этим директор «Filando» и Аркадий Викторович долго шушукались наедине. Тарталья подозревал скрытую каверзу, но противостоять сдвоенной атаке не мог,
А посему задержался в Мальцовке, участвуя в пирах и подвергаясь домогательствам пылкой ключницы Матрены.
— Н-но, веселые!
Нет, кучер не отличался разнообразием репертуара.
Дорога — старушка, разбитая вдребезги параличом и трясучкой, — выбралась из низинки, обогнув рощицу нежных берез, и поползла выше, туда, где маячил чахлый, малонаселенный хуторок. По всей видимости, это и был скит йонарей, цель сегодняшней поездки. Под храп графа Лючано стал вспоминать, что он знает о сектантах всех мастей, и ничего хорошего, к сожалению, не вспомнил.
Оргии, аскеза, ритуальный суицид.
Обеты молчания и стояния на голове.
Культ членовредительства.
Общность жен.
Еще из памяти, профессиональной памяти невропаста, всплыла скандальная статья с заголовком «Библиотеку слепых обвиняют в сектантстве и нейролингвистическом программировании клиентов!». Он читал статью на Борго, во время последнего визита к тетушке Фелиции. Тетушка сама подсунула племяннику новостной кристалл со словами: «Читай, читай, тебе это будет интересно…»
Почему это должно быть ему интересно, Лючано не понял, но кое-что из прочитанного запомнил. Например, это: