Кукольник
Шрифт:
— Чтоб вы все сдохли!
Трудно сказать, кому именно адресовался вопль блондинки, когда Эмма вцепилась в его сиятельство, подхватывая пучок моторика. Зато Аркадий Викторович мигом воспрял, увеличивая чувствительность голоформы, наклоняясь вперед и раскачиваясь, словно сектант на молитве. Почти, уже почти вышло…
Увы, «игры в четыре руки» хватало на пределе.
И тогда Лючано перехватил второй умоляющий взгляд маэстро.
На раздумья времени не оставалось. Чувствуя себя на обрыве, перед прыжком в ледяную воду, Тарталья ринулся к графу. Он схватил Мальцова за дрожащие плечи,
— Вы согласны, чтобы я…
— Согласен, сатана тебя заешь!..
— Вы даете согласие на контакт?..
— Да!
— Вы…
Втроем невропасты сотворили чудо. Королева Боль улыбнулась, решив сегодня не создавать проблем любимому подданному. Лючано работал с наслаждением, виртуозно, как не работал никогда в жизни. Граф Мальцов мог быть доволен — мало кому доводилось служить объектом сразу для троицы кукольников.
Он и был доволен, отставной вояка.
Более того — он был счастлив.
Яхта сделала сложный маневр, в результате чего искрящийся вихрь оказался строго по левому борту. И батарея плазматоров из открывшихся портов шарахнула по лже-полковнику прямой наводкой. А потом — еще раз, сминая и рассеивая.
— Есть!.. есть, жечь твой прах…
Венечка упал на спину и потерял сознание.
Потом Лючано будет ломать голову, вспоминая: получил он от графа третье, решающее согласие или нет и чудо произошло на самом деле?
Но вскоре оставит это пустое занятие.
Глава седьмая
Рейд
— Помпилианский раньше учил?
— Нет, господин медикус-контролер.
— А на каком языке я сейчас с тобой разговариваю?
Тарталья задумался. А действительно, на каком?
— На помпилианском?
В его голосе не прозвучало особой уверенности.
— Посмотрите на этого раба! — Медикус-контролер весело расхохотался, хлопнув себя по коленке. — Он не знает, на каком языке говорит!
Затем, мгновенно став серьезным, он вновь нырнул в пульсирующие недра спирального нейротомографа, откуда объявился минуту назад, чтобы задать Лючано пару странных вопросов.
Тарталья не знал, является ли медикус-контролер просто корабельным врачом или заодно выполняет дополнительные, не свойственные обычным докторам функции? Но вызову на медосмотр обрадовался: хоть какое-то разнообразие.
Вместо монотонной «гребли» в ходовом отсеке, работы на камбузе, уборки помещений…
«Рекомендованный досуг» — помпилианцы скорее откусили бы себе языки, чем назвали бы его «свободным временем»! — периодически выпадая рабам, проходил вымученно. Хочешь, смотри визор — те каналы, что включил дежурный. Большинство народа часами пялилось на бесконечные похождения героев «Святой Агнессы» или «Предупреди заранее». Хочешь — разминайся на портативных тренажерах, как в вудунской тюрьме. Особой надобности в физкультуре не возникало: спали рабы в тонус-коконах, которые во сне стимулировали мышцы лучше всякой гимнастики. Лючано даже сбросил живот и перестал сутулиться.
— Забавно, очень забавно…
«Что он увидел в мониторе? — Тарталья делал вид, что если чего и ждет от жизни, так это конца осмотра. — Когтистого Лоа? Вряд ли.
Лючано ухмыльнулся со злорадством.
По крайней мере, на это он еще был способен.
Однако врач не обратил на ухмылку раба никакого внимания, и все злорадство пропало втуне. Кажется, медикус-контролер хотел еще о чем-то спросить обследуемого — но передумал.
Не глядя, он ткнул пальцем в сенсор коммуникатора.
— Гай? Зайди ко мне, когда сможешь…
И махнул рукой «клиенту»:
— Раздевайся и лезь сюда.
Забираясь в диагностическую капсулу, Лючано вспоминал свои попытки заговорить с другими рабами. Крах надежд едва не вверг его в тяжелейшую депрессию. Общаться с себе подобными на галере мог лишь законченный псих. На него смотрели с непониманием, молча отворачивались или отвечали односложно. Лишь немногие пытались хоть как-то поддержать беседу — но их тоже не хватало надолго.
Очень скоро выяснилось: те, в ком не угас интерес к общению, — новички.
Вроде Тартальи.
Брамайни Сунгхари, соседка по «гребной скамье», попала в рабство за долги мужа около полугода назад. Ее трижды перепродавали из рук в руки, пока она не очутилась на «Этне». Близнецы-гематры, десятилетние Давид и Джессика, стали рабами всего три месяца назад, но, как это произошло, рассказывать не желали. Зато охотно вступали в разговоры на другие темы.
— Нам нужно общаться с людьми, — заявила Джессика, серьезная, как распорядитель похорон. Ее неморгающий взгляд поначалу угнетал Лючано, но спустя неделю он привык. — Иначе мы будем деградировать и станем совсем глупыми.
— Наши взрослые в таких ситуациях умеют работать сами с собой. Ставят себе задачи и их решают, — поддержал ее брат. — Или разделяют сознание на две квазиличности и играют в многослойные ассоциации. А мы маленькие, мы не умеем. Нам нужно прямое общение.
— Да. Чтобы нам ставили задачи, а мы их решали.
— Я бы с удовольствием, — улыбнулся детям Лючано. — Но я не знаю, какие задачи вам ставить. Сколько будет триста двадцать пять умножить на семь тысяч шестнадцать?
— Два миллиона двести восемьдесят тысяч двести, — хором ответили близнецы. — Это не задача. Это детская «погремушка». Для сосунков.
— Ну, если для сосунков… Знаете, дорогие мои, я думаю, вы вполне можете ставить задачи друг другу.
— Не можем. — Давид печально вздохнул. В лице его на миг пробилось что-то от нормального мальчишки. Только очень грустного. — Мы слишком похожие. Когда я спрашиваю Джессику — она уже знает ответ. И я знаю. Мы думаем одинаково. Ну… почти одинаково. На девяносто три процента.
— Вы надеетесь снова стать свободными?
Задавая этот вопрос, он понимал, что тычет пальцем в открытую рану. И делал это намеренно. При беседе с маленькими гематрами все время хотелось затрагивать животрепещущие, эмоциональные темы — иначе казалось, что говоришь с машиной.