Кукольник
Шрифт:
— Наш… — прошептал Фаруд Сагзи. И махнул рукой охране:
— Чего ждете? Поехали!
Он говорил таким тоном, словно могучий Нейрам Саманган стоял у него за спиной, готовясь оказать поддержку сородичу. И охрана сделала вид, что ничего не произошло.
Спустя минуту вездеход уехал.
Через девять недель Лючано Борготта улетал с Кемчуги.
— Не передумаешь? — спросил его Гишер Добряк, явившись на космодром проводить. Старик, как обычно, клевал носом, что означало бодрость духа и крепость тела. — Дружок, лучшей судьбы тебе не найти. Ты — наш. Навсегда. А
«Наш…» — всплыло в памяти, озвученное голосом Фаруда.
Вместо ответа Лючано обнял старого экзекутора.
— Ну и зря, — сказал Гишер, отворачиваясь. — В конце концов, я сломал тебе жизнь. Ты был моим лучшим учеником, а я сломал тебе жизнь. Помнишь, ты требовал, чтобы я трижды дал согласие, а потом копался во мне, как повариха — в потрохах разделанной рыбы? Нечего хихикать, я же вижу, что помнишь. Вспомни об этом еще раз, когда соберешься вернуться. Мои потроха к твоим услугам, Человек-без-Сердца.
— Я не вернусь, — ответил Лючано.
Гишер потрепал его по щеке. Удовольствие, острое, будто скальпель хирурга, не признающего анестезии, пронзило сердце — и сгинуло. Гишер был великим мастером своего дела. Королева Боль стояла рядом, улыбаясь то ли с одобрением, то ли скрывая подвох. Это была очень двусмысленная королева.
— Ври больше. Обязательно вернешься.
— Нет.
— Да. Свободный человек, на хорошем жалованье. И спишь спокойно. Что еще надо? Возвращайся, я буду ждать.
Поднимаясь по трапу, Тарталья обернулся. И увидел, как Королева Боль шлет ему воздушный поцелуй. «Шуточки Гишера? — подумал он. — Не хватало еще повредиться психикой…»
Тогда Лючано еще не понимал, что это значит.
Часть вторая
Этна
Глава шестая
Сопротивляйтесь, если сможете!
— Заходите, Борготта. Присаживайтесь.
Проявлять вежливость и благодарить за приглашение Лючано не стал. Какая может быть благодарность по отношению к человеку, который тебя, свободного от рождения, сейчас превратит в раба?!
Пусть даже всего на три года.
Личные апартаменты гард-легата Тумидуса навевали мысли о патриотизме, прошедшем извращенный путь эволюции и мутировавшем в болезненную манию. Изображение орла со змеей в когтях встречалось тут везде. На почетных штандартах, развешанных по стенам в изобилии; на самих стенах, в виде элемента орнамента, золотистого на бежевом фоне; на резных дверцах бара, утопленного в панель из настоящего мореного дуба; на потолке…
Плюс — нарочитая роскошь обстановки. Тяжелые складки гардин, невесть зачем нужных на космическом корабле. Наборный паркет пола, монументальные кресла и диван. Над головой укреплен антикварный светильник из темной бронзы и хрусталя. Кажется, эта грандиозная штука называлась «люстрой».
«А не канделябром?» — усомнился издалека маэстро Карл.
«Какая вам обоим разница? — подвел итог экзекутор Гишер. — Висит и висит. Лучше о своей судьбе думай, дружок…»
В сочетании
Вкус у человека такой.
Не говоря ни слова, Лючано уселся в кресло напротив легата. Хотел закинуть ногу за ногу, но передумал. Так ведут себя от волнения и неуверенности. Мы ведь не доставим помпилианцу удовольствия понять, что творится у нас на душе?
Не доставим.
— Выпьете?
«А что, это мысль: напиться напоследок!»
— Не откажусь.
Пил Тарталья редко. Но сейчас каждый нерв требовал успокоения.
— Не думайте, что я так беседую с каждым, кому предстоит стать моим рабом.
Легат усмехнулся, откупоривая пузатую бутыль. По каюте пополз, будоража ноздри, густой и терпкий аромат вина.
— «Эпулано», двенадцать лет в дубовых бочках. С личных виноградников, между прочим.
Лючано кивнул, по-прежнему избегая благодарить хозяина. Слово «хозяин», едва придя в голову, сразу приобрело мрачно-двусмысленный оттенок. Взяв в руку бокал — хрустальный, похожий на висюльки светильника, — он залюбовался на просвет игрой рубиновых искорок в жидком багрянце.
И лишь спустя минуту пригубил.
— Божественно! — вырвалось у него.
— А вы что думали?
Улыбка легата излучала самодовольство.
— Пейте, Борготта, пейте. У вас теперь долго не будет возможности выпить винца с кем-нибудь из наших. Целых три года. Впрочем, я сильно сомневаюсь, что и по истечении этого срока вас станут угощать «Эпулано». В свободную, — он и впрямь сделал акцент на слове «свободную», или у Тартальи уже началась паранойя — продажу оно поступает только на Помпилии. Очень маленькими партиями, для знатоков.
Лючано сделал еще один глоток.
— Согласно верованиям контрариумистов, закоренелых грешников сперва ненадолго помещают в рай. А затем низвергают в ад, чтобы адские муки казались им стократ горше по сравнению с райским блаженством. Вы, случаем, не контрариумист?
— Ни в коей мере. И издеваться над вами подобным образом не собираюсь. Хотя мысль неплохая. Вы мне просто интересны.
— Вы решили сделать меня рабом из интереса?
Легат покачал бокал в ладони. Алые блики веером прошлись по каюте, словно из бокала ударил каскадный лазер.
— Из интереса я пригласил вас в свою каюту. Из интереса сейчас разговариваю с вами, вместо того чтобы без лишних слов поставить клеймо и отправить работать. Что же до суда и поправки Джексона-Плиния…
Встав, легат одернул гражданский френч, который все равно смотрелся на нем как мундир. Прошелся по просторной каюте из угла в угол, заложив руки за спину. Он походил на зверя в клетке.
Странное, дикое, неуместное сравнение.
По идее, в клетке сидел Лючано.
— Я не мог поступить иначе. Задета моя честь! Честь офицера. Кто-то должен был за это ответить. Этим «кем-то» оказались вы, Борготта. Как говорится, ничего личного.