Кукольник
Шрифт:
— Похоже, мне придется прислушаться к вашему второму прошению и отправить вас на отдых, — сурово покачал головой высокий седой священник.
Мэр недовольно крякнул. Преподобный Джошуа Хейвард практически всегда был на высоте, а на последних выборах и вовсе обеспечил мэру что-то около трети голосов.
— Не торопитесь, — вмешался он. — Я знаю преподобного Джошуа давно и не склонен думать, что он обманывает.
— А вы кто такой?
— Здешний мэр Сильвио Торрес, к вашим услугам, — щелкнул каблуками глава города. — И, кстати, насчет слез
— И что? — брезгливо поморщился священник. — Что мне до ваших преступников?
— Человеческие жертвоприношения, — кротко вздохнул мэр. — Он этим занимался. Немудрено, что Дева Мария плакала. И, кстати, преподобный Джошуа сделал немало, чтобы силы правосудия смогли арестовать язычника.
Священники встревоженно зашевелились. Седой изучающе глянул на мэра, определенно сделал какие-то свои выводы и, обращаясь к остальным, покачал головой.
— Ладно, братия, не будем торопиться с выводами. Дадим преподобному Джошуа время и посмотрим, как он дальше будет справляться.
Платон сделал все, что мог. Отпросившись у сэра Теренса, он пешком добрался до города, отыскал полицейское управление и долго и настойчиво пытался встретиться с шерифом, чтобы как-то объяснить, что Джонатан невиновен, и в крайнем случае взять всю вину на себя.
Все трое суток он целыми днями торчал у дверей управления, кланяясь каждому белому, показывая письменное разрешение на отлучку из поместья и умоляя показать ему, кто здесь масса шериф. А к ночи уходил за город и пытался заснуть, забившись в стог прошлогоднего сена.
Но шерифа все не было и не было, и только на третий день рыжий веснушчатый сержант сжалился над старым ниггером и объяснил ему все как есть.
— Твой Джонатан Лоуренс вчера во всем признался. И в убийстве шерифа Айкена, и в попустительстве ритуальному жертвоприношению черного ребенка. Так что придется ему болтаться на виселице. Ничего не поделаешь.
Платон обомлел. Он был уверен, что ни одна белая тварь не знала, да и не могла знать, что в действительности происходило под покровом той роковой ночи. И бессмысленное признание сэра Джонатана в убийстве шерифа, то есть в том, чего он совершенно точно не делал, ударило его в самое сердце.
«Зачем он это сказал?! Ведь шерифа убил я!»
Платон обвел огромную мощеную площадь болезненным взглядом, увидел здание суда и понял, почему он еще не в тюрьме. Сэр Джонатан мог выгородить его только по одной причине — он ждал от своего верного раба помощи.
— Я вам помогу, масса Джонатан! — громко, так, что заставил насторожиться дежурного сержанта, поклялся Платон.
Он прибежал в поместье, стараясь не столкнуться с погасшим, совсем опустившим плечи сэром Теренсом, достал припрятанную в тайнике голову Аристотеля Дюбуа и ушел к реке. Разжег небольшой костер, поставил голову в тщательно подготовленное углубление в земле, обильно посыпал ее
— Мы с тобой всегда были соперниками, Аристотель, — с напором произнес он. — Но я всегда уважал тебя. Я правду говорю. А главное, мы оба с тобой всегда служили только Великому Мбоа.
Аристотель молчал.
— Да, ты умер, — набрав воздуха в грудь, продолжил Платон. — Но ты умер по всем правилам — ты же знаешь! И теперь Джонатан — единственный господин твоей души.
Аристотель делал вид, что не слышит.
— Но теперь сэр Джонатан в тюрьме, и скоро его повесят. И что ты скажешь Великому Мбоа? Что предал своего господина? Ты это ему скажешь?
Аристотель по-прежнему упорно уклонялся от каких-либо переговоров. Он молчал час, два, три. Он молчал, когда Платон устроил специально для него особый обряд привлечения духов. Он молчал, когда Платон полил его свежей кровью только что пойманного опоссума. Он молчал даже тогда, когда Платон пообещал ему особый, ни на что не похожий подарок. И только под утро, когда изнемогший негр едва не падал с ног от усталости, сухие уста Аристотеля Дюбуа дрогнули, и от них повеяло легким, едва заметным ветерком.
Платон замер. Аристотель все-таки снизошел до него и уже что-то говорил!
«Церковь… преподобный… ты должен…»
Платон закатил глаза и принялся слушать Аристотеля всем телом, как учили, и вдруг понял все!
— Спасибо, Аристотель! — чуть не заплакал он. — Спасибо тебе, великий черный человек!
Каждый новый день преподобный Джошуа Хейвард встречал с изумленным лицом, а провожал благодарной молитвой. Черная паства, казалось, окончательно отвернувшаяся от веры Христовой, день ото дня все больше и больше возвращалась в лоно церкви.
Они приходили в храм пристыженные и напуганные, но преподобный встречал их с такой искренней радостью, что уже через час понурые черные лица начинали буквально светиться от чувства огромного облегчения. Старые демоны более не были властны над ними, и это чувствовали и преподобный, и они сами.
Даже неприятный осадок от того двусмысленного положения, в которое он поставил себя перед епископатом, даже то, что чуть ли не целую неделю этот старый черный безграмотный дурак Томас практически заменял его в храме и на полях, не тяготили более сердца преподобного. Он был счастлив и совершенно точно знал, что с тех пор, как он действительно уверовал, Господь дал еще один шанс своему недостойному рабу.
Пожалуй, именно поэтому, когда поздним вечером к нему пришел слуга Джонатана Платон, преподобный нимало не встревожился.
— Проходи, Платон, проходи, — раскрыл объятия преподобный навстречу негру и, приобняв за спину, провел его в храм. — Давненько что-то ты на исповеди не был… когда в последний-то раз?
Преподобный Джошуа принялся вспоминать, когда в последний раз видел Платона на исповеди, но стареющая память отказывалась ему служить, он просто не помнил ни одного такого случая.