Чтение онлайн

– Почему же ты не принял приглашения?
– в отчаянии спросил пан Игнаций.

– Потому что сегодня я должен быть в театре, - ответил Вокульский.

В тот же день, к вечеру, Жецкий испытал еще более сильное потрясение: около семи часов к нему подошел инкассатор Оберман и попросил принять сегодняшний отчет.

– После восьми... после восьми...
– отвечал ему пан Игнаций.
– Я сейчас занят.

– А после восьми я буду занят, - возразил Оберман.

– Как так? Что это значит?

– А то, что в половине восьмого

я должен быть с хозяином в театре... проворчал Оберман, слегка пожимая плечами.

В ту же минуту к Жецкому подошел улыбающийся Земба и стал прощаться.

– Вы уже уходите, пан Земба? Без четверти семь?
– спросил пан Игнаций, в изумлении широко раскрывая глаза.

– Нужно отнести цветы Росси, - любезно ответил пан Земба и улыбнулся еще приятнее.

Жецкий обеими руками схватился за голову.

– С ума они тут посходили с этим театром!
– воскликнул он.
– Может, и меня еще туда потащат? Ну, да со мною номер не пройдет!

Предчуствуя, что Вокульский, того и гляди, и его попытается совратить, пан Игнаций составил в уме речь, в которой собирался не только заявить, что ни на каких он итальянцев не пойдет, но и вразумить Вокульского примерно такими словами:

– Брось ты заниматься чепухой!..
– и так далее.

Между тем Вокульский, пренебрегши всякими уговорами, попросту зашел однажды около шести в магазин и, оторвав Жецкого от счетов, сказал:

– Дорогой мой, сегодня Росси играет Макбета. Будь добр, займи место в первом ряду (вот билет) и после третьего акта подай ему этот альбом.

И без всяких церемоний, даже не вступая в объяснения, вручил пану Игнацию альбом с видами Варшавы и портретами варшавянок, стоивший по меньшей мере пятьдесят рублей.

Пан Игнаций почуствовал себя глубоко обиженным; он поднялся с кресла, насупил брови и уже раскрыл было рот, чтобы дать волю своему возмущению, но Вокульский исчез из магазина, даже не взглянув на него.

И, конечно, пану Игнацию пришлось пойти в театр, чтобы не огорчить Стаха.

В театре пана Игнация ждало множество всяких злоключений. С первого же шага он сделал оплошность, поднявшись на галерку, куда он хаживал в доброе старое время. Там капельдинер указал ему, что билет у него в первый ряд партера. Взгляд, которым он окинул пана Жецкого, свидетельствовал о том, что темно-зеленый сюртук, альбом под мышкой и физиономия а lа Наполеон III показались весьма подозрительными низшим театральным властям.

Пан Игнаций со сконфуженным видом спустился в главный вестибюль, прижимая локтем альбом и кланяясь всем дамам, мимо которых имел честь проходить. Столь необычная для варшавской публики любезность уже в вестибюле привлекла всеобщее внимание. Кругом стали спрашивать: кто это? Никто не мог догадаться, что это за фигура, но не было ни одного человека, который не дивился бы ее облачению: цилиндр десятилетней давности, галстук - немногим новее, а темно-зеленый сюртук в паре с узкими клетчатыми брюками относились к еще более ранней эпохе. Все принимали

его за иностранца, но когда он обратился к швейцару с вопросом: "Как пройти в партер?" - кругом раздался смех.

– Наверное, какой-нибудь волынский помещик, - переговаривались франты.
– А что у него под мышкой?

– Может, пирог с капустой, а может, резиновая подушка...

Наконец пан Игнаций, ежась под градом насмешек и обливаясь холодным потом, добрался до вожделенного партера. Был восьмой час, публика только начинала собираться: изредка кто-нибудь входил в партер и, не снимая шляпы, садился на свое место; ложи еще пустовали, и только на балконах было черно от людей, а на галерке уже переругивались и требовали полицию.

– Насколько я могу судить, зрелище будет весьма оживленное, - с вымученной улыбкой пробормотал бедный пан Игнаций, усаживаясь в первом ряду.

Сначала он уставился на дырку в правой стороне занавеса и дал себе клятву не отводить от нее глаз. Однако через несколько минут волнение его улеглось, и он так расхрабрился, что даже стал поглядывать вокруг. Зал показался ему маловат и грязноват, он задумался над причиной этих перемен и только тогда вспомнил, что последний раз был в театре на "Гальке" с участием Добрского{353} лет шестнадцать назад.

Между тем зал понемногу наполнялся, и при виде очаровательных женщин, появившихся в ложах, пан Игнаций совсем приободрился. Он даже вынул из кармана небольшой бинокль и стал разглядывать публику, но при этом сделал печальное открытие: его тоже разглядывали - из задних рядов партера, из амфитеатра, даже из лож. Когда же он переключил свое внимание со зрения на слух, то уловил следующие фразы, носившиеся вокруг него, словно осы:

– Что это за чудак?

– Какой-то провинциал.

– И где это он выкопал такой сюртук?

– Вы только поглядите на его брелоки! Умора!

– И кто сейчас носит такую прическу?

Еще немного, и пан Игнаций, бросив альбом и цилиндр, убежал бы из театра с непокрытой головой. К счастью, он заметил в восьмом ряду знакомого фабриканта-кондитера, который в ответ на его поклон поднялся с места и прошел в первый ряд.

– Ради бога, пан Пифке, - шепотом взмолился пан Игнаций, обливаясь холодным потом, - садитесь на мое место и уступите мне ваше...

– С величайшей охотой!
– громко ответил краснощекий кондитер.
– А что, вам тут неудобно? Прекрасное место!

– Прекрасное. Но я предпочитаю сидеть дальше... Тут жарко...

– Там тоже, но я могу пересесть. А что у вас за пакет?

Только сейчас пан Игнаций вспомнил о своем обязательстве.

– Понимаете ли, дорогой пан Пифке... Один поклонник этого... этого Росси...

– О! Кто же не преклоняется перед Росси!
– отвечал Пифке.
– У меня есть либретто "Макбета", хотите?

– Спасибо. Так вот этот поклонник, понимаете ли, купил у нас дорогой альбом и просил после третьего акта вручить его Росси...