Чтение онлайн

– Чем же он обидел тебя?

– Это прусское отродье постоянно издевается над Наполеоном! Говорит, что он нарушил присягу, данную республике, что он фигляр, которому ручной орел нагадил в шляпу... Нет, нет, - твердил Ян, - я его видеть не могу!

Во время нашей беседы двое мальчишек и приказчик отпускали товар покупателям, на которых я не обращал ни малейшего внимания. Вдруг скрипнули задние двери, и из-за шкафов выглянула старушка в желтом платье, с кофейником в руках.

– Gut Morgen, meine Kinder! Der Kaffee ist schon... Я бросился к ней и поцеловал

ее сухие ручки, не в силах вымолвить ни слова.

– Игнац... Herr Jesas! Игнац!..
– вскричала она, обнимая меня.
– Wo bist du so lange gewesen, lieber Ignaz?*

___________

* Иисусе! Где это ты так долго пропадал, милый Игнац? (нем.)

– Ну, Grosmutter, вы же знаете, что он был на войне. Чего же спрашивать, где он был?
– вмешался Ян.

– Herr Jesas! Aber du hast noch keinen Kaffee ge-trunken?*

___________

* Иисусе! Но ты еще, наверное, не пил кофе? (нем.)

– Конечно, не пил, - ответил Ян от моего имени.

– Du lieber Gott! Es ist schon zehn Uhr...* - Она налила мне кружку кофе, вручила три свежие булки и, по обыкновению, исчезла.

___________

* Боже мой! Ведь уже десять часов... (нем.)

Тут с треском распахнулись входные двери, и в магазин вбежал Франц Минцель; он был еще толще и краснее, чем брат.

– Как поживаешь, Игнаций?
– закричал он, хватая меня в объятия.

– Не целуйся ты с этим болваном, опозорившим весь минцелевский род, сказал мне Ян.

– Ой-ой-ой! Подумаешь - род!
– отозвался со смехом Франц.
– Отец наш приехал сюда с пустой сумой за плачами...

– Я с вами не разговариваю!
– гаркнул Ян.

– Да и я не вам говорю, а Игнацию, - возразил Франц.
– А наш дядюшка, продолжал он, - был такая заядлая немчура, что вылез из гроба за ночным колпаком, который ему позабыли положить...

– Вы оскорбляете меня в моем собственном доме!
– закричал Ян.

– Я пришел не к вам в дом, а в магазин, за покупками... Вицек, обратился Франц к мальчишке, - дай мне пробок на грош... Только заверни в бумагу. До свиданья, милый Игнаций, загляни ко мне сегодня вечерком, поболтаем за стаканчиком доброго вина. А может, и этого господина прихватишь с собой, - прибавил он уже с улицы, показывая пальцем на посиневшего от ярости Яна.

– Ноги моей не будет у подлого немца!
– крикнул Ян.

Тем не менее вечером мы оба сидели у Франца.

Замечу мимоходом, что не проходило недели, чтобы Минцели не поссорились и не помирились по крайней мере раза два. И, что любопытнее всего, стычки их никогда не происходили по причинам материального характера. Напротив, при всех своих разногласиях братья всегда давали друг другу поручительства, одалживали деньги и взаимно уплачивали долги. Причины раздоров коренились в различии их натур.

Ян Минцель был человек восторженный и романтический, Франц - спокойный и язвительный; Ян был ярый бонапартист, Франц - республиканец и непримиримый враг Наполеона III. Наконец, Франц Минцель признавал свое немецкое происхождение, тогда как Ян торжественно уверял, будто Минцели происходят от

древнего польского рода Ментусов, которые в старину, не то при Ягеллонах, не то немного позже, поселились среди немцев.

Довольно было одной рюмки вина, чтобы Ян Минцель принялся стучать кулаком по столу или по спинам своих соседей.

– В моих жилах течет древняя польская кровь... Не может быть, чтобы меня родила немка!.. Впрочем, у меня есть документы...

И он показывал лицам, заслуживающим особого доверия, два старых свидетельства, одно из которых принадлежало некоему Модзелевскому, варшавскому купцу времен шведского нашествия, а другое - Миллеру, поручику костюшковских войск. Что было общего между этими личностями и семействами Минцелей - этого я не знаю и по сей день, хоть объяснения слышал неоднократно.

Даже по поводу свадьбы Яна между братьями вспыхнула ссора, ибо Ян для сего торжественного случая припас малиновый кунтуш, желтые сапоги и саблю, а Франц заявил, что не допустит подобного скоморошества во время венчания, хотя бы ему даже пришлось подать жалобу в полицию. Ян поклялся, что убьет доносчика, если тот попадется ему на глаза, и к свадебному ужину облачился в одежды своих предков Ментусов. А Франц был и на венчании и на свадьбе, и хоть с братом не разговаривал, зато до полусмерти закружил в танцах его жену и чуть не до смерти упился его вином.

Не обошлось без скандала даже накануне кончины Франца, который умер в 1856 году от карбункула. В последние три дня жизни Франца оба брата дважды проклинали и отрекались друг от друга самым торжественным образом. Несмотря на это, Франц все свое состояние завещал Яну, а Ян несколько недель тяжело хворал от горя и половину наследства (около двадцати тысяч злотых) переписал на имя каких-то трех сироток, о которых, сверх того, заботился до конца своей жизни.

Да, странная это была семья!

Однако же опять я отклонился от предмета: собирался писать о Вокульском, а пишу о Минцелях. Если бы не моя бодрость, я мог бы себя заподозрить в болтливости, которая, как известно, является признаком приближающейся старости.

Я уже говорил, что многого в поведении Стася Вокульского не понимаю, и всякий раз мне хочется спросить: к чему все это?

Так вот, когда я вернулся в магазин Минцеля, мы почти каждый вечер собирались наверху, у Grosmutter: Ян и Франц Минцели, а иногда и Малгося Пфейфер.

Малгося с Яном усаживались в нише у окна и, держась за руки, глядели на небо; Франц пил пиво из большой кружки с цинковой крышкой, старушка вязала чулок, а я повествовал о годах, проведенных мною за границей. Чаще всего, разумеется, речь шла о тоске по родине, о тяготах солдатского житья или о битвах. В такие минуты Франц выпивал двойную порцию пива, Малгося прижималась к Яну (ко мне никто так не прижимался), а Grosmutter спускала петли со спицы. Когда я кончал свой рассказ, Франц громко вздыхал, развалясь на диване, Малгося целовала Яна, Ян Малгосю, а старушка, тряся головой, говорила: "Jesas, Jesas! Wie ist das fchreklich... Aber sag mir, lieber Ignaz, wozu also bist du nach Ungarn gegangen?"*