Кукла
Шрифт:
– Что же, баронесса, если дадите что-нибудь, мы не допустим и до семидесяти тысяч.
– Спаситель!
– восклицает баронесса.
– Перед тобою пострадавшая одинокая женщина, чье имущество, честь и спокойствие...
– Да что мне честь!
– отвечает субъект с физиономией прохвоста.
– Даете десять рублей задатка?
Они отходят в дальний угол зала и скрываются от пана Игнация за кучкой евреев. Там же стоит и старик Шлангбаум с каким-то молодым безбородым евреем.
Глядя на его бледное, изнуренное лицо, пан Игнаций решает, что юноша совсем недавно
Он с досадой отворачивается и в нескольких шагах от себя замечает Ленцкого и его адвоката, который явно скучает и хочет улизнуть...
– Хорошо, пусть сто пятнадцать... ну, сто десять тысяч!
– говорит Ленцкий.
– Вы адвокат, вы должны знать, как воздействовать.
– Гм... гм...
– отвечает адвокат, уныло поглядывая на дверь, - вы требуете слишком высокую цену... Сто двадцать тысяч за дом, который оценивали в шестьдесят.
– Но мне-то он обошелся в сто тысяч!
– Да... гм... гм... Вы, сударь, немножко переплатили...
– Так я и требую только сто десять тысяч... И мне кажется, что уж в этом случае вы обязаны мне помочь... Можно ведь как-то воздействовать, я не юрист и не знаю как, но...
– Гм... гм...
– бормочет адвокат.
К счастью, один из его коллег (тоже облаченный во фрак с серебряным значком) вызывает его из зала. Минуту спустя к Ленцкому приближается субъект в синих очках, с физиономией служки и говорит:
– Чего вы хотите, ваше сиятельство? Какой же адвокат станет вам набивать цену на дом? Насчет этого обращайтесь ко мне. Дадите, граф, двадцаточку на издержки и процентик с каждой тысячи сверх шестидесяти...
Ленцкий смотрит на служку с невыразимым презрением; он даже прячет руки в карманы (что ему самому кажется странным) и отчеканивает:
– Я дам один процент с каждой тысячи сверх ста двадцати тысяч рублей...
Служка в синих очках кланяется, усиленно двигая при этом левой лопаткой, и отвечает:
– Извините, ваше сиятельство...
– Постой!
– прерывает его Ленцкий.
– Сверх ста десяти...
– Извините...
– Сверх ста...
– Извините...
– А, чтоб вас всех!.. Сколько же ты хочешь?
– Один процентик с суммы свыше семидесяти тысяч и двадцатку на издержки, - говорит служка, низко кланяясь.
– Возьмешь десятку?
– спрашивает Ленцкий, багровея от гнева.
– Я и рубликом не побрезгую...
Ленцкий достает роскошный бумажник, вынимает из него целую пачку хрустящих десятирублевок и одну из них отдает служке, который кланяется до земли.
– Вот увидите, ваше сиятельство...
– шепчет он.
Рядом с паном Игнацием стоят два еврея: один - высокий, смуглый, с иссиня-черной бородой, другой - лысый, с бакенбардами такой необычайной длины, что они лежат на лацканах его сюртука. Джентльмен с бакенбардами при виде десятирублевок Ленцкого усмехается и вполголоса говорит красавцу брюнету:
– Вы видите эти деньги и этого барина? А слышите, как шуршат
– Что, Ленцкий ваш клиент?
– спрашивает красавец брюнет.
– Ну, а почему бы нет?
– А что он имеет?
– Он имеет... он имеет сестру в Кракове, которая, вы понимаете, отписала его дочке...
– А если она ничего ей не отписала?
Джентльмен с бакенбардами на мгновение оторопел.
– Только, пожалуйста, не болтайте таких глупостей! Почему бы сестре из Кракова не отписать им, если она больная?
– Я ничего не знаю, - отвечает красавец брюнет. (Пан Игнаций в душе признает, что еще никогда не видел такого красавца.)
– Но у него дочка, пан Цинадер...
– беспокойно продолжает обладатель пышных бакенбард.
– Вы знаете его дочку, панну Изабеллу?.. Я сам бы дал ей, не торгуясь, рублей... ну, сто...
– Я бы дал полтораста, - говорит красавец брюнет.
– Но все-таки Ленцкий - дело ненадежное...
– Ненадежное? А Вокульский - это что?
– Пан Вокульский... ну, это крупное дело. Только она глупая, и Ленцкий глупый, и все они глупые. И они таки доведут Вокульского до погибели, а им он все равно не поможет...
У пана Игнация в глазах потемнело.
– Иисусе! Мария!
– шепчет он.
– Значит, даже на торгах уже болтают о Вокульском и о ней... Да еще пророчат, что она погубит его... Господи Иисусе!..
Возле стола, за которым сидят судебные приставы, поднимается суматоха; зрители, толкаясь, пробираются поближе; старик Шлангбаум тоже протискивается к столу, успев по дороге кивнуть изнуренному еврею и незаметно подмигнуть представительному господину, с которым недавно беседовал в кондитерской.
В это время вбегает адвокат Кшешовской; не глядя на нее, он занимает место возле стола и бормочет приставам:
– Скорее, господа, скорее! Ей-богу, некогда...
Вслед за адвокатом в зал входит новая группа: жена и муж, последний, видимо, мясник по профессии, старая дама с подростком-внуком и два господина - один седой, но еще крепкий, другой кудрявый, чахоточного вида. У обоих смиренные физиономии и поношенная одежда, однако при их появлении евреи начинают перешептываться и указывать на них пальцами с почтительным восхищением.
Они останавливаются так близко около пана Игнация, что волей-неволей ему приходится выслушивать наставления, которые дает седой господин курчавому:
– Понимаешь ли, Ксаверий: делай, как я. Я не тороплюсь, видит бог! Вот уже три года, понимаешь ли, как я собираюсь приобрести небольшой домик, тысяч этак за сто иль за двести - на старость. Но я не тороплюсь. Прочитаю, понимаешь ли, в газетах, какие там домишки идут с молотка, не спеша посмотрю, прикину в уме, понимаешь ли, цену и прихожу сюда послушать сколько люди дают. И как раз теперь, когда я приобрел опыт и решил, понимаешь ли, что-нибудь купить, цены неслыханно подскочили, черт бы их побрал, и все заново прикидывай!.. Но уж если мы вдвоем возьмемся, понимаешь ли, ходить да прислушиваться, тогда наверняка обстряпаем это дельце.