Чтение онлайн

После освобождения из тюрьмы Упен-бабу тридцать три года вел партийную работу в глубинке, на чайных плантациях. В Калькутту наведывался редко. Во-первых, это требовало денег. А кроме того, в огромном городе он чувствовал себя как рыба, выброшенная из воды.

И еще была одна причина. Но никому и никогда он не осмелился бы о ней сказать. Причина эта заключалась в самих калькуттских товарищах. За те считанные разы, что ему случалось бывать в калькуттском партийном комитете, у него создалось впечатление, что каждый здесь занят лишь своими делами — и не столько даже своими делами,

сколько просто самим собой. Не чувствовалось между ними настоящей товарищеской спайки.

Но сегодня секретарь отнесся к нему как к очень близкому человеку. В душе Упен-бабу зашевелилось было какое-то сомнение, однако вмиг исчезло, потому что он сразу же стал укорять себя за это. Погруженный в свои мысли, Упен-бабу машинально подвинул к себе стул — даже не услышав скрипа ножек по полу — и столь же машинально сел на него.

— Ну как, Упен-да, все, что нужно, с собой взяли? Приедете — и прямо в больницу. А уж после находитесь и насмотритесь. — И, понизив голос: — Упен-да, разве так можно?! Тяжеленный чемодан сами втащили на третий этаж! — Потом опять громко: — А вообще-то вам надо было бы ехать на вокзал прямо из дома. С вашим здоровьем…

— Дело в том… То есть мы договорились, что Гхоток-бабу пришлет машину сюда. Поэтому…

— А почему он не мог прислать машину к вашему дому?

— Я сказал ему, что хочу заглянуть в комитет на минутку — попрощаться со всеми перед отъездом…

— Вот-вот! А этот хитрец и воспользовался. Свою выгоду не упустит. Лишний раз подольститься захотел — положить цветочки к стопам партии. А вдруг когда-нибудь и окупится…

С улицы донесся автомобильный гудок.

Упен-бабу встал.

— На вокзале о вас позаботится Онукуль. Даст вам билет и посадит в поезд.

Такого с ним еще не бывало. Пока спускались по лестнице, на глаза Упен-бабу навернулись слезы. Два молодых человека не дали ему нести даже сумку.

Партия больше, чем семья, ближе, чем семья. Он говорил это много раз в своей жизни многим разным людям, потому что считал, что так должно быть.

Но сегодня он сам прочувствовал это до глубины души, и все струны его существа словно запели от радости.

Секретарь тоже пошел проводить его до машины. Упен-бабу, хоть и сказал сначала: «Да что вы, не надо!» — на самом деле был очень доволен и счастлив. Еще утром он и вообразить не мог, что выдастся такой необыкновенный день.

От гордости он ног под собой не чуял.

В детстве, бывало, он складывал праздничные подарки в подол дхоти. Упен-бабу вспомнил эту детскую привычку, и ему показалось, что сегодня подол его дхоти наполнен уважением и любовью партии — в награду за всю его жизнь. Руки, свободные от поклажи, сами собой изогнулись так, будто и вправду им надо было удерживать наполненный подол.

Упен-бабу вдруг почувствовал себя очень значительным человеком. Прежде он даже к зеленым юнцам обращался только на «вы», и с этим никто ничего не мог поделать. А теперь в него точно бес вселился. Когда они подошли к машине, он неожиданно для самого себя с важным видом похлопал секретаря по спине (тот, впрочем, был моложе Упен-бабу) и сказал:

— Ну иди-иди, занимайся своими делами.

Сказал —

и сам вздрогнул. Собственный голос показался ему чужим.

2

Шоходеб и Татия ехали впереди всех, в машине Бикрома. Свернули на Шорот-Босроуд. Шоходеб и Бикром, старые друзья, без умолку разговаривали. Татия молча смотрела в окно на проносившиеся мимо улицы, переулки, дома.

Вот она и уезжает отсюда — и кто знает, вернется ли когда-нибудь обратно? Отъезда Татия ждала с нетерпением. Только и делала, что считала дни, оставшиеся до назначенной свадьбы. Мысль о том, что она вырвется за границу, не давала ей спать по ночам.

Она согласилась на свадьбу, еще почти ничего не зная о Шоходебе. Родители Татии и не подумали бы ее принуждать. Стоило ей сказать «нет», и свадьба не состоялась бы.

Сейчас родители Татии и ее младший брат Тукун ехали вслед за ними на такси. Оглядываясь назад, она видела, как ветер треплет седые волосы отца.

Мать Шоходеба вез в своей машине ее старший сын. Вместе с ними — невестка и трехлетняя внучка. Отец Шоходеба умер два года назад.

Сразу после его смерти Шоходеб уехал за границу. Теперь он живет в Западной Германии, работает на радио в Кёльне.

Вырулив на Ред-роуд, Бикром прибавил скорость. Шоходеб повернулся к Татии, посмотрел на нее и улыбнулся. Бедняжка! Ей, конечно же, тяжело расставаться с Калькуттой.

В прошлый раз, когда он приезжал сюда из Западной Германии, ему тоже трудно было снова покинуть Калькутту. Потому что тогда его ожидала все та же одинокая жизнь в чужом городе.

Теперь совсем другое дело. Теперь они уезжают вдвоем — и заживут на славу. Заработка Шоходеба им вполне хватит для безбедной жизни. А если Татия захочет, она тоже сможет неплохо подрабатывать на радио. Не захочет — не будет работать, пожалуйста, пусть учится.

Имя «Татия» Шоходебу сначала не понравилось. Оно показалось ему иностранным, вроде «Татьяны».

Однажды, когда свадьба была уже делом решенным, Шоходеб высказался на эту тему в доме Татии. Целую речь произнес:

— Что ни говорите, а в выборе имен бенгальцы теперь совсем голову потеряли. Стараются отыскать имена попричудливее, будто не для живых людей, а для персонажей юмористических рассказов. Иногда такие имена попадаются — ну прямо абракадабра, с души воротит. Раньше были имена как имена, а теперь невесть что.

Татия сразу вспыхнула, а ее отец сказал:

— Знаете, имя Татия никак не связано с именем Татьяна. Просто в детстве она все время пританцовывала. Я и назвал ее «Татхия»[10]. Но потом, в школе, как-то умудрились потерять букву «х» — и получилось «Татия». Но я не возражал. Потому что и это имя к ней подходит: ведь она может вспыхнуть из-за любого пустяка[11].

Выслушав это, Татия сказала:

— Ну и ну! Целую историю сочинил.

Семья Татии очень понравилась Шоходебу. Между родителями и дочерью — прекрасные отношения. Младшего брата от книжек не оторвешь. И все вместе производят впечатление удивительно счастливого семейства.