Куда ведут дороги...
Шрифт:
Упен-бабу не помнил, когда ушли Татия с Шоходебом. Наверняка после того, как он заснул. Поезд остановился на какой-то станции. Дождь все лил и лил. Но теперь звук был иным, потому что вода ударялась о платформу. Глаза слипались. Упен-бабу потушил свет в купе.
Оказывается, он лег в том самом костюме, который примеривал вечером. Не снимать же его теперь. Глаза сами собой закрываются. Положив голову на подушку, Упен-бабу сразу уснул.
…Во дворе растет священный тульси. От жары все листья на нем высохли. Над тульси подвешена глиняная плошка с дыркой. Из плошки вода — кап-кап, кап-кап. Рядом — подпорки
Нет, это не стопы Лакшми, это на белой ткани красной краской — ступни матери[54]. Старшая сестра вырыла ямку, привораживала жениха, а теперь в этой ямке горит огонь, и на том огне варится в горшке еда для поминок. И вода из плошки капает на засохший тульси — кап-кап, кап-кап.
«Пену[55], посмотри, это божья коровка. Поклонись ей — она приносит счастье». — «А тебе на руку, сестра, сел мотылек — это к свадьбе!»
Под окном цветок цветет —
Скоро ли жених придет?
Эх, жених, женишок,
Проглотил потрошок…
«Пену, давай поиграем в жмурки! Муха-слепуха, кружи, жужжи, кого ухватишь, того держи. Раз, два, три…»
«Пену, поймай мне жучка — стеклянные крылышки. Я крылышки оторву и приклею ко лбу, стану красивой… Пену, сорви мне ягодку! Дареное заберешь — в попрошайки попадешь… Пену, не смотри на меня прищурившись, а то поссоримся… Врун-врунище — крысиный хвостище!»
Правый глаз дрожит — это к прибыли. Тарелка на пол упала — кто-то к нам едет.
Паланкин несут, паланкин качается —
Молодая жена к мужу собирается[56].
Дождь идет, по крыше колотит.
Милый братец, прощай,
Обо мне вспоминай!
Далеко ль бежишь ты,
Дорогая речка?
Из родного дома
Принеси словечко.
Колеса по рельсам стучат, поезд сестру привез.
Яма у Ями ищет защиты.
Брат у меня ищет защиты,
Ямы врата для брата закрыты[57].
«Вот тебе, братец, спелые финики, вот кислый тамаринд и сладкое манго…» — «А вот тебе, сестра, зола из нашего очага».
Колеса по рельсам стучат, поезд сестру увез.
Небо, ты чье? — Твое! — Облако, ты чье? — Твое! — А воздух? — Твой! — И дождь? — И дождь тоже твой!
Отец идет, закрыв уши руками. На нем — охряная роба садху. Отец кричит: «Брахма[58] — истина, мир — ложь!»
А сын его
Свобода — в отреченье? Нет, это не
для меня.
Я обрету свободу и кандалами звеня[59].
За решеткой — не человек в полосатой одежде. Это тигр мечется в клетке. Тигр? Или все же человек? И в решетчатой полосе света — тень от виселицы.
Потом издалека надвигается песня «Бандэ матарам!»[60]. Тень виселицы блекнет и исчезает.
А в лесу свободный тигр разрывает в клочья чью-то охряную робу.
…Красиво убранная комната. Кресло-качалка. И человек, упавший из кресла на пол ничком. На террасе дома плачет ребенок, мать успокаивает его, прижимая к груди.
Неужели эта мать — Соня?
Когда Упен-бабу приехал сюда, мать Сони сама была грудным ребенком. Как изменились с тех пор чайные плантации!
Отец Сони, Дукхонти, не имел ничего, кроме набедренной повязки.
Раньше Дукхонти и такие, как он, даже не понимали, хорошо им живется или плохо, не знали, что называется страданием, а что — счастьем. О счастье, впрочем, они и теперь имеют лишь смутное представление. Но зато страдания уже не принимают безропотно. Они осознали свои права и могут за них постоять.
Дукхонти, мать Сони, Соня и ее ребенок — вот они все тут, рядом.
Помните, как на станции Сантахар вербовщики загоняли завербованных рабочих, будто диких зверей, в клетки-вагоны?
Потом эти дикие звери, научившись бороться за свои права, стали людьми. А люди, выжимавшие из рабочих на плантациях семь потов, действительно превратились в зверей.
Листья чая, вы чьи? — Ты собираешь нас — значит, твои! — Земля, ты чья? — Ты живешь на мне — значит, твоя!
На этой земле. Да, я живу на этой земле. Эта страна — моя. Я связан с нею всем своим существом. И духом, и телом.
Лодка качается на волнах. Мать качает меня на руках.
На засохший тульси из дырявой плошки вода капает — кап-кап, кап-кап.
Вот увидишь, Дукхонти, на засохшем тульси скоро появятся новые листья!
16
Следующая станция — Могул-сарай.
Длинный Гирджа решил: нечего зря время терять, надо до Могул-сарая успеть побриться, и тогда весь день — никаких забот. Погода нынче такая, что утром душ принимать все равно не захочется.
А если к утру дождь перестанет, то можно будет выкроить пару-тройку часов и съездить на автобусе в Бенарес. Бхароти все время пишет ему в письмах: «Дядюшка, ведь ты то и дело бываешь в Могул-сарае, почему же никак к нам не заедешь хоть на часок? Сейчас у нас гостит мама и останется тут до июля».
Сбривая щетину со щек, Длинный Гирджа подумал: «За весь день только во время бритья и удается посмотреть самому себе в лицо. Да и то скрючившись перед зеркалом». Вообще от высокого роста много неудобств. Иной раз зазеваешься и чуть голову не расшибешь о притолоку. А если случается ночевать в чужом доме, то бессонная ночь обеспечена: редко у кого находится такая кровать, с которой у Длинного Гирджи не свисали бы ноги.
Будто звезды в ночном небе, среди черной щетины проблескивают седые волоски. Это первые весточки от смерти.