Крылья
Шрифт:
– Когда ты уедешь? – резко повернулась я к нему, как только за нами захлопнулась дверь.
– Как только уложу тебя спать, – невозмутимо ответил он.
Я закатила глаза. Кажется, он думает, что я при смерти или вроде того, но сил спорить не было. Я побрела в душ, прихватив по дороге пакет для мусора. Стащила с себя окровавленную одежду и завернула в полиэтилен: вещи придется или отдать в химчистку, или выбросить, но отстирывать с них кровь у меня точно не хватит нервов. Синяков на мне оказалось не меньше, чем после нападения
Напряжение, переполнявшее меня, вдруг поползло через край, и из глаз хлынули слезы. Только сейчас до меня дошло, что я чуть не умерла… Я ревела под душем, пока ощущение трехкратного помола через мясорубку не начало потихоньку сходить на нет. Потом натянула пижаму и поплелась в гостиную.
Феликса нигде не было. Я почти запаниковала, но потом услышала шум на кухне. Гулко шумел чайник, Феликс стоял ко мне спиной, склонившись над столом. Несмотря на то что я видела его – его тело – на этой кухне много раз, сейчас он показался мне чем-то чужеродным в этой реальности. Он обернулся и протянул мне дымящуюся чашку.
– Спасибо. И за чай, и за все остальное, – сказала я.
Феликс стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня: один из тех его сумрачных взглядов, которые всегда приводили меня в волнение.
– Я увижу тебя еще когда-нибудь? – спросила я прямо.
– Чем больше я затягиваю с отъездом, тем сложнее мне ответить на этот вопрос.
– То есть? Не понимаю…
– Не важно, – спохватился он. – Что с твоей рукой?
– Ерунда, – соврала я, отставив чашку и опуская руку под стол.
Феликс сел рядом, взял мою руку и стал разглядывать рану.
– Точно не хочешь рассказать мне, что там произошло? – спросил он, ведя пальцем вдоль запекшейся корочки.
– Нет, – помотала головой я.
– Нужно обработать и зашить, – заявил он.
– Зашивать? Сейчас? Меньше всего я сейчас хочу в больницу, нет.
– Я могу, – сказал Феликс, осторожно укладывая мою руку на стол, как раненого зверька.
Я не могла поверить, что резанула себя так, что рана потребовала «кройки и шитья». Еще меньше мне верилось, что Феликс сможет сделать это сам. Я не ослышалась? Феликс принял мое молчание за сомнения.
– Если не зашить, будет плохо заживать. И будет шрам.
– Ладно, – сдалась я. – Но инструменты? И как в домашних условиях?
– В машине есть все, что надо, – сказал он и вышел.
Феликс надел перчатки, обработал рану какой-то жидкостью, слегка раздвигая края. Я зажмурилась. Черт, почему я не придумала какой-нибудь другой способ повышения уровня адреналина в крови?
Можно было прикусить себе язык или вломить себе пару затрещин, и тогда не пришлось бы сейчас…
– Будет всего несколько стежков, – сказал он, вправляя шелковую нить в тонкую изогнутую
– Что?
– У меня нет обезболивающего. Придется без него, сможешь потерпеть?
Феликс выжидательно посмотрел на меня, я закусила губу. По живому меня еще ни разу не шили.
– Н-не знаю. Попробую.
Я решила не смотреть на рану, отвела глаза, старательно делая вдох-выдох. Но когда игла погрузилась в кожу, стало ясно, что я долго не продержусь.
– Феликс… Я не могу, – выдохнула я.
– Осталось немного.
– Давай я схожу поищу обезболивающее в комнате у Анны! Может какие-нибудь таблетки… Ай!
– Нет.
Руку пронзила нестерпимая боль. Я старалась не дергаться, но с каждым стежком это становилось все труднее и труднее.
– Ты же сказал, всего несколько стежков, – прошипела я, хватая воздух ртом и впиваясь здоровой рукой в его плечо.
– Еще чуть-чуть.
Перед глазами поплыла золотая пыль.
– Нет, не могу больше, – забормотала я, ощущая, как сознание стремительно съеживается до размера белой пульсирующей точки.
Я сидела в темном саду, прижавшись лбом к стволу дерева. В Ольгу. Закинуло в Ольгу, хотя я почему-то была уверена, что перебросит в Феликса. Рука пульсировала от жгучей боли, хотя на ней не было ни царапины. Теперь я начала понимать. Мое сознание начало прихватывать с собой мои физические ощущения, проецируя их на чужое тело. «Боль от пулевого ранения, предсмертная агония – вот что это было!» – ошеломленно осознала я, вспоминая о тех первых минутах в машине Феликса, когда только-только «вернулась в себя». Странно, что я не додумалась до этого сразу. К горлу подкатила тошнота.
Я с трудом поднялась, держась за дерево и выпрямляя затекшие ноги. Прямо над садом ныряла в прозрачные облака и выныривала снова яркая полная луна, где-то жалобно кричала ночная птица. Воздух был свежим и сладким до головокружения. Над головой среди тяжелых розовых цветов трепетали ночные бабочки.
– Ч-черт, – ругнулась я, потряхивая ноющей рукой, мечтая, чтобы боль поскорее прошла.
– Что с рукой?
Я подскочила от неожиданности, резко разворачиваясь на каблуках. Феликс спустился по ступенькам и медленно шел ко мне. Я закусила губу от обиды: кажется, я ожидала, что он будет старательно приводить меня в чувство, а не решит уехать, пока я не мешаю ему.
– Повредила инвентарем, – буркнула я своим «новым» голосом и отвернулась. – Ты уже, наверно, собрался уезжать? Если да, то…
– У меня было обезболивающее, – сказал Феликс, становясь рядом со мной гораздо ближе, чем могли бы стоять незнакомые люди.
– Что? – вздрогнула я.
– У меня было обезболивающее. Извини, – неловко улыбнулся он.
Я открыла рот, как рыба, выброшенная на песок, все звуки занозами застряли в горле. В голове закружился рой не облачимых в слова мыслей.