Чтение онлайн

С невской стороны слободы устроены были помещения официальные и вполне городские — каменная полковая церковь, штабное присутствие, плац. И каменные дома высшего начального состава. С появлением Баглира ему немедленно отвели участок для застройки, и присоветовали проект, по которому строился полковой квартирмейстер. От представления же нового проекта отговаривали, уверяя, что согласования отнимут полжизни. Баглир махнул рукой — и получил вполне приличные каменные хоромы.

Бирон между тем

процветал. Император уже почти согласился вернуть ему Курляндию — но тут произошло странное событие при визите Петра в поместье герцога. После обильной трапезы, во время которой император, по своему обыкновению, поглотил немало пива, взбрело ему погулять в карете по окрестностям. Как после рассказывали, он просто боялся пережрать.

Петр грустно рассматривал свое набитое брюшко. Еще пару лет назад его не было. А вот появилось, и растет — как тыква на навозе. Кто же знал, что жизнь императора наполовину состоит из поглощения пищи.

— Это у тебя от пива, — говорила ему Елизавета Алексеевна Воронцова — лучший и единственный друг женского пола, ласково хлопая его по, казалось бы, недавно плоскому животу.

— Не от пива, а для пива! — отшучивался Петр. Фраза стала хоть и не исторической, но расхожей. Настроения это, однако, прибавляло ненамного.

Более всего его раздражало то, что обтягивающий немецкого кроя мундир, введенной им новой формы это брюшко подчеркивал. Теперь Петр отчасти понимал возмущение гвардейцев новой формой. Заплыли салом — вот и протестовали. Приятно ли ходить, когда обтянутое канареечное пузо мундиром не вжато, как корсетом, а оторочено и свисает поверх штанов в облипку?

То ли дело Елизавета — сколько ни ест, прибавляется только сверху и снизу, никак не посередине. И только хорошеет.

Перейдя понемногу от грустных мыслей к греховным, Петр ухватил свою пассию, и, дозволив двору продолжать веселье, уединился с ней в карете — а кучеру велел погонять.

Тут его карету и догнали трое кирасирских офицеров.

— Стой! Спасите государя! — орали они истошно.

Петру прихватил беспричинный страх, в животе вместе со смертной тоской зашевелилось съеденное и выпитое, словно пиво явилось для куропаток живой водой, и они, трепеща крылышками, полезли вверх к горлу. А тут и лошади понесли…

Передний кирасир поравнялся с дверцей кареты. На нем была черная венецианская маска. Двуликий Янус. Судьба. Заговорщик?!

— Прыгайте, государь! Поймаю!

— Лови сперва графиню Воронцову! — Петр не был храбр, но был он порядочным человеком. Даже когда был пьян до неприличия.

Елизавета даже не взвизгнула. И прыгнула изящно — как перешла из кареты на руки всаднику. Тот тихонько мяукнул и отвернул рыжую лошадь в сторону, его место занял другой. Петр прыгнул — неудачно попав брюхом на шею лошади. Тут пиво с куропатками и вырвались на свободу. У всадника тоже вырвалось — то, что и должно вырваться у русского человека, которому внезапно

облевали единственные парадные лосины.

— Это вы все про меня? — спросил его Петр.

— Да какое там, Ваше величество. Просто — в пространство.

Кучер почему-то думал, что третий всадник возьмет его. Но тот отвернул вслед за первыми двумя. Поэтому кучер, не дожидаясь дерева или обрыва, спрыгнул сам. Не повезло — попал головой на камень. Нашли его только к вечеру.

Петр, пошатываясь, стоял на земле. Третий кирасир — в пышном полковничьем мундире — ловко соскочил с коня, отдал честь.

— Ты, — сказал Петр.

— Я, — ответил командир лейб-кирасирского полка фон Фермойлен, — всегда преданный вашему величеству.

Император коротко ему кивнул и помог кирасиру в маске сгрузить Елизавету Романовну наземь.

— Князь, как, вы опять сломали руку? — фон Фермойлен был возмущен, — Снова забыли наручи?

— Именно так, ваше превосходительство, забыл. Но не ехать же домой, когда жизнь государя в опасности. Тем более мне удалось оказать услугу и столь прекрасной даме, — и куртуазно поцеловал графине Воронцовой руку. Фон Фермойлен заскрипел зубами. Надо же, выучился. Как бы император не приревновал.

— Щекотно… У вас под маской усы?

— Нет, ваша светлость, перья.

Сам Баглир глазел на императора, дотоле известного по портретам, на которых царь выглядел весьма необычно — высокий лоб, густые, гнутые брови, широко расставленные умные глаза чуть на выкате, длинный аристократический нос никак не желали сочетаться с пухленькими щеками, крохотной нижней челюстью, идиотической улыбкой маленького рта. Лицо его словно делилось пополам между двумя совсем разными людьми. От сбивающегося на затылок парика до нервных закрылок носа оно принадлежало умному и циничному правителю. Ниже — то ли младенцу, то ли идиоту.

Вживе Петр был еще страннее. Тонкие, резвые, непоседливые конечности невесть каким образом крепились к узкой грудной клетке и тяжелому, налитому животу, полному инерции. И все это органично уживалось вместе. В глазах Петра было осознанное беспокойство — губы дрожали в детском страхе за дорогое ему существо. Таком пронизывающем, что места в душе на страх за себя не оставалось. Баглир почувствовал к нему симпатию, которая растворила в себе все слышанные им про царя дурные байки без остатка.

Петр между тем, убедившись, что с любимой все в порядке, принялся расспрашивать подполковника Фермойлена о происшествии. Услышанное им было придумано намедни самим Фермойленом в компании фельдмаршала графа Миниха, принца Голштинского Георга-Людвига, генерал-майоров Измайлова и Мельгунова и прочих недоброжелателей Бирона. Статс-секретарь Волков присутствовал заочно, в виде докладной записки о вреде утраты Россиею Курляндского герцогства, неизбежной в случае укрепления там собственной династии, столько от России претерпевшей.