Крылов
Шрифт:
— С избытком!
Недолгими, но чрезвычайно полезными были сомнения — они выявили предстоящий объем работы, они подсказали направление приложению сил. Углубленное освоение «мертвого» языка позволило, например, А.Н. Крылову впоследствии самокритично написать в «Воспоминаниях»: «Конечно, я не мог читать ни Цицерона, ни Ювенала, но все они отлично переведены на французский язык; зато я свободно разбирался в элементарно простой латыни Эйлера, несколько труднее в превосходной латыни Ньютона и еще труднее в чисто классической латыни Гаусса и Якоби».
А вот слова академика Л.И. Мандельштама о степени крыловского знания латыни: «К
Через брошюру Гаусса для овладения практикой компасного дела к классическому переводу и дополнениям ньютоновских «Начал», от изобретения дромоскопа, прибора механического вычисления девиации на любом курсе корабля, к созданию принципиально новых инженерных систем и вечно актуальной «Теории корабля» — таково задание — предначертание молодого мичмана, уготованное ему жизненной судьбой.
Итак, не прошло и года после начала службы, а А.Н. Крылов изобрел и создал, внедрил в практику дромоскоп, помогающий значительно точнее вести корабль, чем аналогичные приборы австрийца Пауггера и французского адмирала Фурпье. К тому же крыловский дромоскоп в несколько раз (75 рублей против 500 и 250 рублей) дешевле и проще в изготовлении. То есть достоинства выявлены бесспорно, а потому и Морской технический комитет, весьма глухой к отечественным новинкам, вынужден рекомендовать министру «ввести прибор в употребление на судах военного флота», а изобретателя удостоить 1000-рублевой премией.
Прибору Крылова уготована долгая жизнь, принципы его действия в магнитном и компасном курсах использовали в разное время такие ученые, как И.П. де Колонг и Н.Н. Оглоблинский. Более чем через два десятилетия после изобретения прибора, в 1908 году, Лига обновления флота присудила ему золотую медаль.
Не обратить внимания на столь разительные успехи рядового производителя работ нельзя. Впрочем, еще до поступления А.Н. Крылова на службу адмирал В.П. Верховский, помощник начальника штаба флота, а в недавнем прошлом каперанг и начальник офицерского минного класса в Кронштадте, обратил внимание на способного настойчивого юношу на выпускных экзаменах, частью проводившихся на борту корвета «Аскольд».
— Фельдфебель Крылов! — по-уставному представился экзаменующийся.
— Ступайте на ют, гардемарин, и опишите вооружение бугшприта, — предложил каперанг Верховский.
— Есть! — звонко прозвучало в ответ, и через некоторое, наполовину против положенного для ответа, время требуемое описание было четко представлено Верховскому, мгновенно заметившему погрешности на поданном листе.
— Это неверно.
Не очень-то приятная ситуация складывалась после столь категоричного заявления экзаменатора, хотя экзаменующийся, работавший во время морской практики именно на бугшприте «Аскольд», был убежден в правильности своего письменного ответа. Дипломатическое молчание означало снижение оценки всего экзамена, возражение же могло повести к усугублению и без того напряженного момента — на флоте была известна гневливость
Фигура статного высокого гардемарина-фельдфебеля стала еще подтянутее, собраннее, будто сжатая, еле сдерживаемая пружина.
— Позвольте вам доложить, господин капитан первого ранга, что эта проводка сделана не по штату, но вы изволили приказать описать снасти бугшприта именно на «Аскольде», а не ту проводку, как полагается по штату, — спокойно отрапортовал экзаменующийся фельдфебель и еще более замер в своей непреклонности.
Притихла гардемариновская группа, занялись отвлеченными делами экзаменаторы, сам председательствующий в комиссии вице-адмирал В.П. Шмидт углубился в чтение какой-то бумажки, лежащей доселе перед ним беспризорно. На мгновение установилась тишина, нарушаемая лишь всплесками о борт корвета ленивых штилевых набегов воды. Будто в пустоте прозвучали слова Верховского, обращенные, как приговор о провале экзамена, к гардемарину Крылову:
— Пойдемте на бак.
Только после того, как каперанг Верховский самолично влез на бугшприт, осмотрел все там подробным образом и сказал: «Вы правы, здесь не по штату», — все вздохнули с облегчением и экзамен вновь вошел в деловое русло.
Что стоило признание в собственной поспешности своенравному каперангу Верховскому, мы можем лишь догадываться, но точно известно, что после училищной конференции по практическому экзамену в выпускном классе, на которой гардемарину-фельдфебелю Крылову было присуждено высшее отличие, экзаменатор подошел к завтрашнему мичману сам:
— Не угодно ли будет вам, гардемарин Крылов, поступить во вверенный моему командованию минный класс без всякого экзамена?
— Благодарю вас, господин капитан первого ранга, но я обещал его превосходительству де Колонгу работать под его начальством по девиации компасов, его превосходительство уже хлопочет о причислении меня к компасной части Главного гидрографического управления.
— Что ж, желаю успехов, гардемарин, — дело хорошее.
— Благодарю, господин капитан первого ранга!
— Хорошее дело, — повторил Верховский, — но учтите, гардемарин, замыкаться вам в нем не стоит, так что помните о моем предложении.
— Благодарю, господин капитан первого ранга!
— С подобной благодарностью, гардемарин, адресуйтесь к батюшке с матушкой, коим извольте от меня покланяться.
Человек вспыльчивый, подчас несдержанный, но многоопытный, Верховский интуитивно почувствовал в Алексее Крылове натуру цельную, устремленную, волевую, то есть обладающую теми качествами, которые, с точки зрения старого моряка, непременно приведут к успеху.
Интуиция Верховского оправдалась. Единственное, что он не предугадал до конца, так это то, что вопреки его совету Алексей Крылов на всю жизнь остался приверженцем компасного дела. Чем бы ни занимался в дальнейшем Крылов, пристрастие к компасу у него никогда не пропадало.
Отклонение показаний компаса от истинного под влиянием корабельного железа или электрических токов — это и есть его девиация. По Крылову оказалось, что девиация должна быть учтена уже при конструировании компаса.
Начав теоретическое осмысливание с работы «О расположении стрелок в картушке компаса», опубликованной в 1886 году, через 54 года, в 1940 году, Крылов представил монографию «Основание теории компаса», в которой обосновал и теорию гирокомпаса. Он как бы вооружил точным путеводителем капитанов и летчиков.