Круча
Шрифт:
— Скажи, как это ты вдруг решил объясниться мне в любви?
Он отвечал, что не так уж «вдруг»: что он еще в Марфине начал разбираться в себе.
— В Марфине?.. — Лена поставила на стол чашку. — Может ли это быть?
— Да, после твоего отъезда. Я был убежден, что ни одна женщина, кроме Оли, мне понравиться не может. А ты даже непохожа на нее. Потом мне стало нравиться в тебе как раз то, чем ты несхожа с Олей. Твоя игра на рояле, например, сперва мне казалась суховатой. Ты играла вещи, какие я знал по ее игре.
— Можно задать тебе один вопрос? Ты ничего не говорил обо мне Оле, когда вернулся из Марфина?
— Я сказал ей.
— Что же ты мог ей сказать?
— Что думаю не о ней… а о тебе.
Лена встала. Их чашки стояли недопитыми. Она взяла с этажерки нераспечатанную пачку папирос.
Костя удивился:
— Разве ты куришь?
Она пожала плечами:
— Держу на случай. Не хочешь?
Елена раскрыла пачку, зажгла спичку и закурила, щурясь от дыма, не затягиваясь. Потом сбросила тапочки и взобралась на диван, прикрыв ноги юбкой. Некоторое время она молча курила, Костя так же молча стоял перед ней. Наконец она вымолвила:
— Мы должны с тобой поговорить. Но я бы хотела отложить наш разговор. Дай мне подумать.
— Подумать?.. Разве ты не думала?
— Над тем, что ты мне сейчас сказал.
— Да что же такое я сказал?
— Ты очень много сказал. Оказывается, Оле ты давно признался, что я тебе нравлюсь. А я ничего не знала.
— Ну и что здесь такого? Пойми, у нас с ней такие отношения…
— Я понимаю, что у вас такие отношения, но я понимаю также, что я тут ни при чем.
— Как ни при чем? Из-за тебя эти отношения изменились.
— Я этого не хотела.
— Знаю.
— И вовсе не хочу, чтобы меня с кем-то сравнивали.
Костя нервно усмехнулся, хотя ему было не до смеха.
— Ты обижаешься, Лена! Право же, не на что.
— Я не обижаюсь, но не могу понять, как можно выдавать с головой человека, который тебе понравился? Ведь ты же выдал меня ей!
— Выдал?..
— Притом не сказав ни слова мне самой.
— Я сам не понимал себя, пока ты была в Марфине!
— Мог бы найти меня в Москве.
— Ну, Лена, ну позабыл твой телефон, не знаю, как это получилось.
— Очень просто получилось: нисколько меня не любишь, не хотел меня видеть, вот и получилось… Но хватит о телефоне. Скажи, как ты съездил в Еланск?
Она спрашивала, как имеющая право знать. Костя стал объяснять, как тягостны для него были дни, проведенные в семье.
— Вот видишь! — участливо сказала Елена. — Для тебя тяжел разрыв. Зачем он тебе?
— Зачем! — с горечью воскликнул он. — Конечно, низачем, раз ты меня не любишь!
— А если б любила?
— Зачем говорить о том, чего нет?
— Ну прошу тебя, скажи, что бы ты стал
— Ушел бы к тебе от Оли.
— А потом? Ведь у вас дети. По-моему, ты рано или поздно вернулся бы к Оле.
— Как это ты за меня решаешь? — возмутился он. — Ты не веришь, что я тебя люблю? Ничем уверить не могу… Не веришь словам — испытай на деле. Что ты смеешься?.. Очевидно, бывают такие положения не только на войне, когда остается действовать по наполеоновскому правилу: ввязаться в бой, а там видно будет…
Она громко рассмеялась:
— Способ рискованный!
— Ну, если ты хохочешь, — тогда прощай!
Он круто повернулся.
— Стой! Куда ты?..
Лена соскочила с дивана.
— Я просила тебя отложить разговор, — напомнила она. — Не сердись! Мы говорили предположительно, считай, что смеялась я тоже предположительно… Конечно, ты можешь уйти. Но если ты не хочешь подождать, не означает ли это, что ты ко мне относишься недостаточно серьезно?
— Я не знаю, серьезно или не серьезно, и как это измерить? Что тебе от меня нужно? Клятвы, что ли, на евангелии?
С минуту они смотрели друг на друга, Костя гневно, она выжидающе. Она первая отвела глаза и, чиркнув спичкой, зажгла потухшую папироску.
— Вот что, — сказала она. — Давай с тобой будем считать, что никаких объяснений между нами не было. Забудем о них на время. Дай мне… подумать. И подумай хорошенько сам. Сможешь ли ты выдержать характер, чтобы нам видеться, но — лишь как прежде? Я выдержу.
Помолчав, Костя ответил:
— Хорошо. Буду ждать, пока ты сама об этом заговорить. Буду ждать.
…Он шел от Уманской со стесненным сердцем и думал, какой у них сухой и рассудочный получился разговор. Она обиделась, что он признался раньше Оле. А разве он мог иначе поступить? Могла бы понять по-человечески.
Если обиделась, значит, он все-таки ей не безразличен? «Коли я ей не нужен, зачем удержала, когда хотел уйти? И зачем теперь просит ждать? А если все это одно кокетство, то к чему строгий допрос о нашем будущем?..»
Вдруг он, точно наткнувшись на столб, остановился посреди тротуара. А что, если бы он, вместо словесных объяснений, обнял бы ее и поцеловал? Кто знает, может быть, она ждала этого?
Но, должно быть, поступи он так, он не был бы Костей Пересветовым. «Толька Хлынов сказал бы, что у меня «рыбья кровь», — горько усмехнувшись, подумал он. — Черта с два, рыбья!..»
Зиновьев принял Окаёмова и Пересветова в небольшой комнате, обставленной демократически: кроме стола и трех стульев, да еще вертящейся тумбочки с книгами и папками, в ней ничего не было. Он сидел за столом к окну спиной.
Пересветова Зиновьев встретил тепло, пожал руку и назвал по имени-отчеству. Пригласив гостей сесть, заговорил о недавнем собрании ячейки.