Круча
Шрифт:
— Скажи, чтобы артисты не расходились, сейчас запру сельсовет и приду, — сказал Алеша, и Людмила убежала.
На улице против избы, занятой под сельский клуб, толпился народ. Алексей окликнул девушек:
— Чего не заходите в помещение?
— Федюня на улицу вытолкал! — хором отвечали те.
— Как вытолкал?
— Баит, грех: Серьгов день. Небось, говорит, в церковь молиться — так вас нету! — засмеялись девки.
— С кулаками на всех, кого под бок, а кого прямо по шее! Вон он, с Нигвоздятами…
Высокий костлявый мужик в длинной желтой рубахе стоял с обоими братьями
— Ванюшка! — громко позвал Алеша, подходя к крыльцу, большеголового мальчишку, за крошечный рост и отвислый живот прозванного «Карапузаном». — Сбегай к председателю, попроси-ка лист бумаги. Сейчас протокол напишем и в Каменку отошлем. Пускай сами разбираются, кто нам мероприятие сорвал. Свидетели! Давай заходите в клуб! Протокол будем составлять. Печать вот она у меня, с собой!..
Ванюша Карапузан пустился бегом в гору, а Бабушкин вошел в избу-пятистенку, где внутренняя стена была разобрана и устроена сцена. У окон жались полузагримированные комсомольцы-артисты.
— Что же нам с ним, драться, что ли? — оправдывались они. — Когда он в стельку пьян и по шеям лупит.
— Спектакль-то будет ай нет? — кричали девки.
— Заходите, заходите! — звал Алексей.
Ванюшка Карапузан бежал с листом бумаги. Следом за ним с горы спускался председатель сельсовета, Иван Ильич. Увидав их, Федюня, покачиваясь, вразвалку, подошел к окну.
— Эй ты! Ахтер! — позвал он Алешу, а у самого глаза воровато бегали. — Аль тебе дней на неделе мало? Ты что гневишь святого отца Сергия?
— Отца Сергия ты не замай. Мы не на него протокол пошлем, не в небесную канцелярию.
— А на меня ты чево писать хочешь?
— Не знаю. Вот, что покажут свидетели. Ступай проспись, тебя завтра в Каменку повесткой вытребовают. Вон Иван Ильич идет, на протоколе распишется. Печать пристукнем…
Алеша вынул из кармана сельсоветский штемпель входящих и исходящих бумаг и на него подышал.
— Иван Ильич! — закричал Федюня. — Чего он на печать дует? Что это ему, старый режим, что ли? Ишь волостью грозит, а?
— Волость и при новом режиме волость, — отвечал председатель сельсовета. — Ты что разбуянился?
— А что вы в престольный праздник народ совращаете? Всю жизнь без спехтахлей жили, слава те господи! В церковь божию надо ходить, не спехтахли разыгрывать!
— Советская власть тебе молиться не мешает, а ты не мешай нам культурную работу проводить. У нас план, утвержденный в волости. Сейчас, может, к нам из Пензы оратор приедет, что мы ему скажем? «Дядя Федюня народ вытолкал»? Так, что ли?
— Погоди, погоди! — закричал Федюня. — Что же ты сразу не сказал, что из Пензы оратель едет? Мы его могем послухать! Может, чего новенького скажет?
— Может, водка подешевела? — насмешливо крикнули из толпы, половина которой, пересмеиваясь, вошла уже в избу.
С полгода, как возобновилась, из бюджетных соображений и в целях борьбы с самогоноварением, государственная продажа водки.
— Робята! — засуетился Федюня. — Давай вали, заходи живей! Чего рты поразинули?
Подталкивая
Занавес этот украшал когда-то лавочку Фомича, закрывая дверь в жилую половину избы, а при раскулачивании был у него отобран комитетом бедноты и передан клубу. Смелая кисть доморощенного художника превратила суконное солдатское одеяло в стенной ковер. На нем некое животное, увековеченное в людской памяти Козьмой Прутковым («Се лев, а не собака»), возлежало, задрав кверху голову и хвост, на грязно-зеленом берегу пруда в соседстве с двумя грязно-белыми лебедями, плавающими среди кувшинок. Львиный хвост, изогнутый причудливее лебединой шеи, достигал клюва бело-розовой птицы, по всем статьям райской, несмотря на отсутствие в картине прародителей человеческого рода Адама и Евы. Птица была величиной в полдерева и восседала сразу на двух соседних деревьях, похожих на огромные заплесневелые грибы с пузатыми ножками. Вторая такая же птица спокойно вглядывалась сверху в львиную пасть. Сам же царь зверей, закатив свой единственный глаз, складывал пасть в подобие непередаваемо жалкой улыбки, как бы говоря птице: «Съел бы я тебя, да не взыщи, уж больно я глуп!»
Такова была эта райская идиллия на клубном занавесе.
— Где же оратель? — закричал Федюня, когда, отогнув угол одеяла, вышел Алеша, уже загримированный, с бородой и толстым животом, сказать перед спектаклем несколько пояснительных слов. — Аль обманули?..
Зрители зашикали. Буян угомонился.
Пьеса была та самая, о которой читатель уже знает из Тимошиного рассказа у Пересветовых, в Москве. Текст актеры помнили твердо.
Тем временем из Каменки прискакал верхом секретарь волостной организации комсомола Илюша Григорьев. Во время антракта он вышел к занавесу с речью о предстоящих перевыборах сельского Совета.
Слушали тихо: Лишь когда Илья призвал крестьян заявлять на перевыборах свои нужды открыто, старик Софрон, по прозвищу «Дулёпа», перебил оратора:
— Все одно, милок, правды тебе не скажут. Боятся!
— Кого боятся?
— Да ить кто кого. Кто вашего брата, а кто хоть вот, к примеру назвать, Федюню.
Ряды сидящих шевельнулись, но не засмеялся никто. Федюня обернулся:
— Чего меня задеёшь, дед? Чего я тебе сделал?
— В шею меня давеча, вот чего!
— Да это я шутейно…
— Не бойся, дедушка, — сказал Софрону Илья, — выкладывай смело всю правду! Ничего тебе за это не будет.
— А мне что выкладывать? Я человек старый, по-вашему не научен. Походил, помню, год в школу, да бросил. Батюшка-покойник так за виски выдрал, что рассерчал я на него, царство ему небесное. Так и остался я при двух действиях арифметики, а всех четырех и до сих пор не знаю. Меня учили складать да умножать, а теперь, вишь, учат отнимать да делить…
На скамьях засмеялись.
— Ты что это, — с улыбкой отвечал Илюша, — против коммунизма загибаешь, дедушка? Это ты зря! Мы, большевики, не только отнимать да делить учим. Вон у нас в Каменке коммуна образовалась, сложили вместе бедняки свои хозяйства и живут. Мы за все четыре действия.