Кровник
Шрифт:
— Племянник у меня отдыхал с товарищем, — сказал дед, пожевав губами, — ну они из отряда Ахсалтакова. Того, что за Старым Мачкоем… Когда ваши пришли, племянник с товарищем спрятались в бане. Ну, я вашим положил всего понемногу, а потом предложил по 100 граммов для прогрева, ага. Они не хотели. Командир унюхает, говорят, а я им — возьмите лаврушку, заешьте… Выпили… А у меня бутылка с клофелином. Вот… Племянник с товарищем погрузили ваших на «уазик» и уехали. Сейчас, наверно, уже в отряде…
Интересное кино! Я моментально вспомнил, что в этом районе при весьма смутно прослеживающихся обстоятельствах в разное время пропали десятка полтора наших солдат. Вот
Первое желание, возникшее у меня после осмысления полученной информации, было простое и скромное: сжечь ферму и расстрелять деда, а потом застрелиться на фоне пепелища.
Однако, порассуждав немного, я пришел к выводу, что есть вариант получше. Прибегнув к нему, я имел в перспективе весьма незначительный шанс на удачу и очень большой процент вероятности уложить всю свою команду и, естественно, погибнуть собственнолично. Однако у спецназа есть железное правило: с операции приходят все… или никто. Обычному цивильному гражданину это может показаться абсурдом, но это закон. Каждый боец спецназа свято верит, что если он упадет раненным на поле боя, его обязательно вытащат из-под огня любой плотности. Если же этого бойца разорвет миной на кусочки, их соберут в кучу и вынесут с поля брани. Таков закон спецназа. Он оправдан спецификой деятельности и цементирует боевое братство в могучий единый организм. Этот закон беспрекословно выполняется в любой ситуации. Я просто не имел право вернуться и доложить: все путем, операция завершена, только вот двух парней «духи» утащили — а так все нормально… Проще было застрелиться тут, на месте.
Изобразив страшное горе на лице — мне, кстати, для этого совсем не потребовалось никаких усилий, я сполз по стене на пол, зажал автомат меж колен и тоскливо запричитал:
— Ах, дед, дед! Ну, дед, ну и сволочь ты! Что ж ты наделал, а? Таких парней еврею отдал! Эх, дед…
Дед сидел рядышком на лавочке с понуро опущенной головой, трясущимися руками перебирал костяные четки и исподлобья давил косяка на моих грязных пацанов, сгрудившихся в дверях, — ждал, когда они его начнут рвать на части. Услыхав про еврея, старик встрепенулся и спросил:
— Это кто еврей-то?
— Да не придуряйся, дед! — досадливо воскликнул я, продолжая горестно раскачиваться и смотреть в пол. — Чего дурака включаешь? Все знают, что ваш Ахсалтаков — горский еврей из Азербайджана. Эх, каких пацанов, а! Сейчас они их там пытают, бьют…
— Какой же он еврей? — с неподдельным удивлением воскликнул дед. — Он наш, родом из Старого Мачкоя. Это все знают. Чего ты несешь, а?
— Ни хрена ты, дед, не знаешь! — прикрикнул я на старика. — Его сюда заслали спецслужбы Турции, чтобы потихонечку ссорить меж собой чеченский народ. Уж мы-то, спецназ, это прекрасно знаем — можешь мне поверить! Я даже знаю, что он родом из села Кусары, жена у него армянка и шестеро детей — дегенератов…
— Чихххо-о-о-о?! — Дед, забыв о нависшей над ним смертельной опасности, вскинулся на дыбы и подскочил ко мне. Еще бы! Зелимхан — что-то типа местного Рембо, народный герой и, судя по слухам, ну очень крутой и навороченный. — Да ты в своем уме, сопляк?! — яростно крикнул дед, потрясая руками. — Какие дегераты?! У него двое детей, сыновья десяти и семнадцати лет! Оба нормальные. Старший вообще — ученик муллы, будет сам муллой! Тебе любой скажет!
— Да пошел ты, дед, — отмахнулся я от старика. — Каждый фээсбэшник знает, что Зелимхан — еврей. Надо же, а! Таких парней жиду отдали…
— Да
В комнату просочилась кривобокая старуха, повязанная шалью до бровей, и подслеповато уставилась на нас.
— Скажи ему, — взмолился дед, схватив старуху за рукав халата. — Скажи, где родился Зелимхан наш — Ахсалтаков? Сколько у него детей, кто у него жена — скажи!
— Родился в Мачкое, — сообщила бабка, загибая пальцы. — Жена — тоже из Старого Мачкоя, два сына — Аюб и Шамиль, жена — из…
— Говорила уже, — прервал бабку старик. — Видишь! — торжествующе обратился он ко мне. — А ты говоришь! Спроси любого…
— Ага, вы еще ему адрес придумайте для убедительности, — ядовито вставил я. — Еврей он и есть еврей — если бы он был ваш, у него в Старом Мачкое был бы свой дом, а так…
— Есть дом, есть! — воскликнул дед. — И адрес есть! Улица Шамиля, 20 — весь район знает!
— Ага — весь район! — передразнил я и бросил своим:
— Пошли отсюда — с еврейскими пособниками нечего долго разговаривать! — И пообещал деду:
— Ждите теперь зачисток, юдофилы хреновы!
— Сам сходи и посмотри! — не отставал старик. — Улица Шамиля, 20 — тебе любой покажет!
— Вот щас, разогнался, — сказал я, выходя из дома. — Щас все брошу и пойду смотреть, где там твой еврей живет! Покеда…
Быстренько преодолев пять километров, мы вернулись на место нашей лежки. Я дал команду отдыхать и сел обдумать последовательность действий в ближайший час. Пацаны смотрели в землю, и, судя по всему, каждый читал про себя отходную. Все знали, что братанов пойдем выручать во что бы то ни стало, а значит, придется лезть по колено в грязи на оборудованный по всем правилам инженерного искусства укрепленный район, защищаемый двумя сотнями стволов и минно-взрывными заграждениями. Такие штуки обычно проделывают летом, предварительно проведя очень серьезную арт — и авиаподготовку и атакуя превратившийся в саркофаг укрепрайон многочисленными штурмовыми группами, которые оставляют на поле брани кучу костей и плохо поддающееся идентификации мясо…
— Не горюй, пацаны, — подмигнул я ребятишкам, закончив расчеты. — Мы, конечно, пойдем выручать братанов… Но происходить это будет немного не так, как вы себе мыслите…
Спустя пятьдесят минут я шел по одной из главных улиц Старого Мачкоя, сильно прихрамывая и понурив голову. Периодически поднимая взгляд, я пытался сориентироваться по табличкам на стенах домов, выходящих на боковые улочки, и все более проникался мыслью, что напрасно разыграл деда. На всех без исключения табличках, а в некоторых местах прямо на стенах было написано краской разных цветов: «Смерть оккупантам», «Великая Ичкерия», «Свобода или смерть», «Слава Ахсалтакову» и тому подобное.
Ну что ж, можно надеяться, что меня кто-нибудь заметит и отведет прямиком, куда надо. В расчете на этот вариант как раз и был скомпонован мой прикид: на заброшенной ферме я отобрал у пацанов самые драные предметы туалета, имевшиеся в наличии, да вдобавок все это ребятишки добросовестно вымазали в грязи.
Теперь видуха у меня была вполне чмошная и вызывающая при первом же взгляде полное сочувствие: вытертая драная куртка, из-за отсутствия замка застегивающаяся на алюминиевую проволоку, потертые камышовые штаны на три размера больше, чем надо, голубая съеденная молью лыжная шапка и мастерски изрезанные ножом резиновые сапоги с торчавшей из левого дырявого носа портянкой.